Медленное действие События

Медленное действие

Радость на концертах Михаила Плетнева приходит к слушателю не всегда сразу – ​зато потом долго его не покидает

Равель в двух настроениях

Текст: Андрей Хитрук

Это был весьма любопытный концерт в Большом зале консерватории, позволивший услышать нашего замечательного пианиста как бы в двух ипостасях: вначале в обычном для него состоянии, когда он как бы неохотно выходит на эстраду и столь же неохотно играет, а затем совершенно преобразившимся. Но обо всем по порядку.

Программу концерта, по-видимому, в качестве «разогрева» открыла хорошо известная увертюра Мусоргского к опере «Хованщина» – «Рассвет на Москве-реке». Российский национальный оркестр, которым в этот вечер управлял относительно молодой французский дирижер Жереми Рорер, провел ее уверенно, чувствовалось, что ему не впервой исполнять это сочинение. А вот дальше пошли странности.

На сцене появился Михаил Плетнев, солировавший в Концерте Равеля соль мажор. То, как он выходит к роялю, для человека, мало знакомого с этим пианистом, могло бы вызвать ощущение, что для него участие в концерте – обуза. Лишь только усевшись на стул, Плетнев небрежным взмахом руки подал знак дирижеру, что можно начинать.

Как всем известно, в крайних частях этого Концерта есть немалые трудности для духовых, особенно для медных. И было весьма неприятно услышать, что оба соло трубы прозвучали как-то неуверенно, чтобы не сказать больше. Жизнерадостно-джазовой атмосферы, свойственной быстрым частям концерта, катастрофически не хватало. Было ощущение, что дирижер, вышедший вслед за Плетневым, словно оробел от такого соседства и держался скованно, неуверенно. Надо сказать, солист нисколько не пытался его приободрить. При этом нельзя не отметить, что сольные каденции рояля сразу приковывали к себе внимание.

Но как только зазвучала первая фраза Adagio assai второй части концерта, открывающейся огромным фортепианным соло, вся атмосфера в зале сразу резко изменилась. Сказать, что у Плетнева превосходно звучит инструмент – значит, ничего не сказать. Тут надо говорить о его особенной манере начинать фразу как бы сразу с кульминации, что несколько напоминает манеру Рахманинова. Впрочем, тут в еще большей степени в памяти всплывало исполнение этого концерта Микеланджели, последователем которого Плетнев, несомненно, является. Но в этой части, как мне кажется, пианист в чем-то даже превзошел своего предшественника. Здесь о многом можно сказать, например, о том, что ведение фразы у Плетнева всегда непредсказуемо, кульминации и спады чередуются как бы в ходе импровизации, с необыкновенной свободой.

Первая часть уже была забыта, и зал погрузился, как это часто бывает на концертах Плетнева, и особенно в медленной музыке, в некий транс.

О финале Концерта даже не стоит говорить: здесь вновь возникла та же ситуация, в музыке не хватало терпкости, драйва, ритмической остроты – словом, всего того, что так характерно для быстрых разделов обоих концертов Равеля.

А потом произошло чудо. Не знаю почему, но Плетнев под аплодисменты вновь вышел на сцену и повторил первую часть, которая совершенно преобразилась. Повеяло свежестью, жизнерадостностью, юмором, оркестр словно подменили: он заиграл явно с большим увлечением. А после этого совсем уже «оживший» Плетнев исполнил еще раз и вторую часть. И если она и в первый раз прозвучала у него замечательно, то тут, словно охваченный каким-то странным для него азартом, пианист сумел раскрыть такие красоты и глубины, такую щемящую меланхолию в мажорной музыке, каких, возможно, и не предполагал здесь сам композитор. Это было просто потрясающе.

Во втором отделении прозвучала Пятая симфония Шостаковича. Здесь дирижер чувствовал себя гораздо свободнее и увереннее. Например, замечательно прозвучала медленная часть, Largo, да и вся эта великая симфония была полна напряжения, оркестровые группы звучали слаженно и сбалансированно.

…Но я – и, возможно, публика тоже – продолжал находиться под обаянием чудесной ми-мажорной темы медленной части равелевского концерта. И эта музыка звучит во мне и сейчас, когда я пишу эти строки.


Плетнев для терпеливых

текст: Петр Поспелов

Михаил Плетнев и его любимый Shigeru Kawai снова угостили звуком прекрасную акустику зала Филармонии‑2 в Олимпийской деревне. Но этих минут пришлось подождать.

Сегодня уже никто не обсуждает, какой Плетнев лучше другого – тот, что за роялем, или тот, что с палочкой в руках. Сольные и дирижерские программы музыканта одинаково глубоки и совершенно сделаны – с той разницей, что во втором случае инструментом служит Российский национальный оркестр: с ним за без малого тридцать лет совместного музицирования Плетнев сроднился так же, как с клавиатурой. В этот раз РНО отработал в Филармонии‑2 от звонка до звонка. А вот его шеф появился на сцене только во втором отделении.

Судя по программке, первоначально вечер задумывался иначе. Плетнев собирался выходить в конце обоих отделений, чтобы сыграть концерт с оркестром, тогда как начинать обе части концерта оркестровыми номерами предстояло другому дирижеру. В первой половине значились Моцарт и Бах, во второй – Стравинский и Моцарт. Это выглядело любопытно: мы словно оба раза попадали в некую историческую точку, а потом делали шаг назад – в первом случае на ступеньку глубиной в полвека, во втором – в полтора. Однако на деле программу сыграли в другом порядке: сначала от Моцарта размашисто шагнули вверх к Стравинскому, потом неспешно поднялись от Баха к Моцарту.

Пусть так: вот только отсутствие художественного руководителя на сцене в течение целого отделения не оказалось окрыляющим фактором. Многие оркестры играют с другими дирижерами совсем не так, как со своим главным. К Российскому национальному это применимо в последнюю очередь: мы слышали у него немало отличных программ с приглашенными маэстро. Музыканты РНО – один другого лучше. Молодой дирижер Константин Хватынец, ученик Геннадия Рождественского, уже имеющий опыт работы от симфонии до оперетты и вставший в этот раз за пульт РНО, – тоже профессионал. И все же Симфония № 35 «Хаффнер» Моцарта прозвучала так безлико, что показалась затянутой – и это при том, что ре мажор с трубами и литаврами должен был внушать ликование, а изящное Andante – пленять и очаровывать. Оставалась надежда на Сюиту из музыки балета «Пульчинелла» Стравинского. Но стоило оркестру начать, как стало ясно – будет еще скучнее.

Никто не сфальшивил и не скиксовал, все вступили вовремя. Но подтвердилось знакомое правило: чтобы сыграть профессионально, нужна творческая идея. Чтобы сыграть мало-мальски интересно, творчества должно быть с лихвой. Стравинский – подлый композитор: даже если он перелицовывает старинную музыку, он пишет графический рисунок такой связности, что каждая линия оказывается соподчинена другой. Никто в мире еще достойно не сыграл Стравинского с листа, но ведь РНО выступал с этой программой два вечера подряд, и ваш рецензент пришел именно на второй вечер. Дирижер и музыканты РНО прекрасно понимали, что заняты бессмысленным делом, и сконцентрировали весь свой профессионализм, чтобы никто в зале этого не заметил.

Все изменилось во втором отделении, когда на сцену выкатили рояль. Его поставили слева, под углом – оркестр же расположился не вокруг, как обычно, а весь собрался справа: концертмейстеры первых скрипок Алексей Бруни и Татьяна Поршнева придвинули стулья почти вплотную к роялю (даже в камерных ансамблях музыканты не садятся так близко друг к другу), и вся группа первых скрипок оказалась повернута к слушателю не правым, как всегда, а левым боком: так обычно сидят вторые скрипки. Михаил Плетнев вышел навстречу оркестру из противоположной кулисы, сел к роялю и показал вступление правой рукой, успев ею же одновременно взять первое созвучие на клавиатуре. Заиграли те же люди, что и до антракта – но это был другой оркестр.

Иоганн Себастьян Бах в своем Концерте № 5 фа минор придумал так, что клавир и струнные играют то вместе, то обмениваются репликами. В том и другом случае Плетнев и струнники демонстрировали идеальное взаимо­слышание. Вольфганг Амадей Моцарт в Концерте № 24 до минор – его второй части, Larghetto – обязал оркестр повторять фразы вслед за солистом. Плетнев, отыграв свое соло, начинал медленно водить в воздухе рукой – теперь уже левой, а группа духовых фразировала в точности так, как это только что прозвучало у фортепиано.

У Баха и Моцарта нет фактур, где бы развернулся виртуоз. Музыку, посильную старшекласснику музыкальной школы, Плетнев, видимо, и помнил наизусть с детских лет – только опыт сообщил музыканту интонацию. Если Бах сегодня, во времена победившего аутентизма, звучит не на клавесине, а на рояле, поневоле вспоминается СССР. Тогда кинорежиссер Андрей Тарковский и его сограждане-современники слышали в баховском миноре высокое христианство; у Плетнева в нем звучало всего лишь удаление от жизненной суеты – туда, где можно обмениваться музыкальными репликами с сочувствующими и понимающими душами.

У Моцарта минора много меньше, чем у Баха. Но Плетнев выбрал у Моцарта минорный концерт, всего один из двух существующих минорных. Бытовой печали, между тем, в концерте мало. Все серьезнее: в открывающей части громыхает гроза и полыхают молнии Судного дня, в некоторых вариациях финала мимо нас валят (на войну или в эмиграцию?) целые нахмуренные толпы. Плетнев присоединился к пафосу Моцарта тем, что сочинил к Концерту две каденции – одну целиком сам, другую – совместно с Гуммелем, использовав его материал. В первой из них, по-баховски полифонически сгущенной, эффектным оказался выход на коду – без традиционной трели и аккорда на доминанте: Плетнев сделал окончание каденции и вступление оркестра двумя звеньями одной секвенции.

Квота светлых чувств в атмосфере вечера все же имелась: не зря же композиторы пишут, даже в минорных концертах, медленные части в мажоре. В баховском Largo мы услышали прелестную кантилену – но едва ли вспомнили о том, что изначально Концерт фа минор был написан для скрипки: нет, мелодия парила над аккордами струнных, игравших пиццикато, по-фортепианному – так звучит кантилена на рояле, причем именно на рояле Плетнева.

На бис Плетнев ничего не повторил, только сыграл в одиночку при почтительно сидящем оркестре Экспромт Шуберта – немного соль-бемоль мажора на посошок – очень свободно, импровизационно, хотя и далеко не безоблачно по настроению.

Второе отделение подтвердило ту грань таланта Плетнева, которая светится тем богаче, чем меньше на нее нанесено нот. Жаль только, что Плетнев не взялся подготовить и оркестровые номера как дирижер – без этого задуманный сюжет с диалогом эпох не оказался рассказан.

Сочельник с Бахом События

Сочельник с Бахом

В канун Рождества наступившего года в Москве прозвучала Рождественская оратория Баха под управлением Владимира Юровского, с участием Госоркестра России имени Е.

В ногу со временем События

В ногу со временем

Рязанский русский народный хор имени Е.Г. Попова представил мировую премьеру сценической кантаты Рустама Сагдиева «Притча»

Летели качели События

Летели качели

«Новая драма» триумфально победила на Пермском краевом фестивале лучших спектаклей «Волшебная кулиса»

Искусство, приводящее в чувство События

Искусство, приводящее в чувство

В ноябре в Екатеринбурге прошел IX Международный фестиваль современного танца «На грани»