Жемчуг в волнах воспоминаний События

Жемчуг в волнах воспоминаний

В декабре Фламандская опера представила новую постановку «Искателей жемчуга»

Ориентализм в искусстве, в частности, в музыке, в эпоху глобализации, и особенно на фоне политических реалий, давно утратил свое декоративное значение. Все турецкие рондо, оперные серали и абу-гассаны, «Алжирские этюды» и «Восточные стихотворения», когда-то воспринимаемые мало передвигавшейся по земному шару публикой как экзотика, утратили свою пряность. Судите сами, либретто «Искателей жемчуга» таково: на Цейлоне племя ныряльщиков за жемчугом выбирает вождем храброго Зургу. Жрец Нурабад застигает нарушившую обет целомудрия жрицу Лейлу на свидании с Надиром; влюб­ленный в Лейлу Зурга узнает в ней (по сохранившемуся ожерелью) свою давнюю спасительницу и жертвует собой, чтобы отвлечь гнев племени от влюбленной пары. Следует поджог им целого селения, Зургу бросают в костер. Сюжет, достойный Гюго, особенно, что касается ожерелья и костра, но мало подходящий, чтобы тронуть публику XXI века. Стоит ли громоздить на сцене пальмы и хижины и наряжать певцов в шкуры и бусы, чтобы все прозвучало убедительно?

Постановщики спектакля, они же и декораторы, антверпенский творческий коллектив из четырех человек «FC Bergman» переносят действие… в дом престарелых. И попадают в болевую точку, в самое уязвимое место человеческой души: в трагическое осознание необратимости времени. Все происходящее – это воспоминания героев, накладывающиеся на их нынешнюю реальность, на их последние беспомощные дни в этом мире, и вкупе с лиричнейшей музыкой это оказывает сокрушительное воздействие.

Спектакль показывает Зургу в приюте, где время от времени буднично умирает кто-то из обитателей. Умершего увозят на носилках и помещают в холодильную камеру, очевидно, для сохранности до составления протокола о смерти. В этом же доме появляются старый Надир и полуживая Лейла, до того дряхлая, что куда там графине из «Пиковой дамы». С появлением Лейлы и первым звуком её пения вспыхивает та любовь, что не умерла в стариках.

Голос любимой женщины, этот дух молодости, некая нематериальная субстанция без видимых отметин распада – вот, что возвращает цепенеющие тела к жизни.

Вращающаяся декорация позволяет увидеть не только скудный нынешний мир одинокой старости, но и прежний – тот, когда трава была зеленее. Благодаря конструкции выгородки и игре света, опера практически добивается эффекта Дж. Кэмерона, одним наездом кинокамеры воскресившего затопленный проржавевший «Титаник». Предстающая взору панорамная картинка с застывшей морской волной и чайками, зависшими в вечном полете, открывает портал в ту невозвратную жизнь, которая осталась только на фотографиях – недаром в приюте Зурга с помощью проектора показывает пенсионерам потускневшие слайды искателей жемчуга, понимай – ловцов молодости: белозубых, загорелых, счастливых. Эта застывшая волна возвращает зрителей в мир погибших курортных фотоателье с их реквизитами из папье-маше, в мир подкрашенных открыток, камушков и ракушек, приветов с Ривьеры или из Анапы.

У действующих лиц оперы есть дублеры – безмолвные молодые люди, замершие на фоне вечной бирюзовой волны, как фигуры из Музея мадам Тюссо. Первое воспоминание: юные Надир и Зурга, стоя рядом, смотрят на Лейлу, лежащую на волне. Проворот круга: Надир и Зурга еще рядом, но Лейла уже на берегу, и Надир смотрит в ее сторону. Еще круг – полная отчаяния и бури последняя живая картина: Зурга и Надир в броске, в противостоянии, с взметнувшимися полами одежд – и Лейла, оцепеневшая в порывистом движении, с взвихренным прибрежным ветром подолом. Мало того, что визуально это подано очень красиво, с искусной фиксацией одежд и выверенной мимикой лиц, что придает невероятную правдоподобность картинке, но еще и психологически это очень точно приближено к собственно эстетике восприятия прошлого, прошлого вообще – неважно, какой временной отдаленности.


Бианка Зуэнели и Ян Дебоом – молодые Лейла и Надир, Елена Цаллагова и Чарльз Уоркмен – Лейла и Надир в старости

Буря воспоминаний персонажей порождает драматичное пробуждение застывшей четы: пара нагих танцоров с чарующей пластичностью, с акробатической ловкостью рисует страсть, захватившую когда-то молодых Лейлу и Надира.

Поразительно в постановке решена роль Лейлы. Певица проводит половину спектакля в сложнейшем силиконовом гриме, будучи заперта в нем, как в скафандре, с головы до пят. Во втором действии, когда накал чувств при дуэте с Надиром достигает апогея, она снимает грим с себя, как спускают платье на любовном свидании, выпрастывается из старости, как бабочка из кокона, и снимает кожу с лица – это производит мощное впечатление. И отныне на сцене царит юная Лейла, та, какою она осталась в памяти Надира и Зурги – круглолицая прелестная девушка с каштановыми кудрями и матовой гладкой кожей– такой Дориан Грей наоборот.

Развязка вполне закономерна, ведь реальности никто не отменял. В третьем акте чайки лежат кверху лапами, вода тускнеет, и работник богадельни принимается ее подкрашивать. Нам словно дают понять: все-таки волна была гипсовой… и, верите ли, от этой мысли испытываешь боль. После драматичной сцены объяснения с Зургой, Лейла завязывает себе глаза и вслепую устремляется вверх – по волне, туда, где – на небесах? – уже ждет ее Надир. Зурга противостоит Нурабаду, защищая ускользнувшую пару и давая ей выиграть время. Ему выпало остаться одному, без друга, без любви, – он все равно что мертв. Служители раздевают его, и он сам медленно идет к холодильной камере.

Против ожидания, музыка не идет  вразрез с психологической атмосферой спектакля, как это часто бывает при перелопачивании сюжета режиссерами в попытке «осовременить и приблизить». Пожалуй, можно понять, почему корректировка сюжета так «легла» на душу: все же мы имеем дело с французской оперой ХIХ столетия. Конечно, восточный дух в ней присутствует, но не настолько, чтобы встать стеной перед западным слушателем, мол, это все не про нас. Кроме того, по общим лирическим темпам опера органично смыкается с темпом физического угасания человека, нисходя от moderato к morendo.

Опера была спета и сыграна на едином дыхании вокальным коллективом и оркестром под управлением молодого бельгийского дирижера Давида Рейланда, ставшего в прошлом сезоне также первым – за двадцать лет – «своим» дирижером за пультом Национального оркестра. Молодых Лейлу и Надира танцевали Бианка Зуэнели и Ян Дебоом. Нурабада исполнил молодой бас Станислав Воробьев, он же сыграл в мимических картинах молодого Зургу. Надира спел американский тенор Чарльз Уорк­мен, знакомый россиянам по роли Финна в «Руслане и Людмиле» в постановке Большого театра. Тембр его гибкого голоса был светел и чист, но на верхах партии, буду откровенна, он звучал жидковато. Самые страстные аплодисменты от поднявшейся на ноги публики получили Зурга и Лейла. Зургу спел итальянский баритон Стефано Антонуччи, голос его, обладающий некоторой вибрацией, был уравновешен удивительной игрой, редкой по благородству и достоинству. Лейлу блистательно спела, продемонстрировав не менее блестящую актерскую работу, сопрано Елена Цаллагова, успешная солистка многих европейских театров.

Пусть персонажи «Искателей жемчуга» не обрели счастья. Зато зрители, бывшие в этот вечер в театре, воистину нашли бездну жемчужин, и отнюдь не мелких.

Во славу коллектива События

Во славу коллектива

В Екатеринбурге станцевали «Вальпургиеву ночь» Джорджа Баланчина

Произвол судьбы События

Произвол судьбы

Самым запоминающимся образом новой пермской «Лючии ди Ламмермур», которую поставил Константинос Контокристос, друг афинской молодости Теодора Курентзиса, стало огромное зеркало, придуманное московским сценографом Тимофеем Рябушинским.

Новая опера в сердце старой Европы События

Новая опера в сердце старой Европы

Главные оперные новинки этого сезона показали на Opera Forward Festival в Голландской национальной опере

Естественность, рожденная из хоррора События

Естественность, рожденная из хоррора

Почему ключ к пониманию украинской музыки лежит через пьесы Дьёрдя Лигети, и как фильмы Хичкока дарят музыкантам свободу

В конце февраля в Киеве, в Доме звукозаписи Украинского радио «Ухо-ансамбль» вместе с дирижером Луиджи Гаджеро исполнил в один вечер три концерта Дьёрдя Лигети – ​фортепианный, виолончельный и камерный.