Год Шостаковича
Выставка «Филармония Шостаковича. Гений места» включает впечатляющий изобразительный ряд: скульптуру А.Н.Черницкого и Г.Д.Гликмана, живописные и графические работы А.Г.Траугота, С.М.Гершова, Л.А.Островой, Н.С.Лысака. Зрителей ждет немало открытий – сразу для нескольких произведений этих известных авторов выставка станет дебютом: созданные десятилетия назад, здесь они впервые будут представлены широкой публике. Так, на выставке к 120-летию Д.Д.Шостаковича, открывающейся в день рождения композитора в Большом зале Санкт-Петербургской филармонии, впервые «зазвучит» картина Николая Лысака «Ленинградская симфония».
Картина посвящена исполнению Седьмой симфонии Д.Д.Шостаковича в блокадном Ленинграде 9 августа 1942 года. Это выпускная работа художника, защищенная им в 1988 году. Тогда картина громко заявила о себе – дипломную защиту снимало Ленинградское телевидение, «Ленинградскую симфонию» высоко оценил авторитетнейший Евсей Моисеенко, она была отмечена золотой медалью Академии художеств.
Несколько слов о художнике: Николай Семенович Лысак (1951–2023) – уроженец города Черкассы, выпускник Одесского художественного училища имени М.Б.Грекова, позже – Института живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Е.Репина (ныне Санкт-Петербургская Академия художеств имени Ильи Репина) и творческой мастерской под руководством Бориса Угарова. Тема Великой Отечественной войны, трактованная экспрессивно, в трагическом ключе, станет вскоре одной из главных и сокровенных в творчестве Николая Лысака. А в конце 1980-х одним из импульсов обращения выпускника Академии к сюжету блокадного исполнения Седьмой симфонии Шостаковича оказалась, возможно, дата. 1987 год – время работы над картиной – был годом 45-летнего юбилея легендарного события. Символично, что Николай в период создания своей «Ленинградской симфонии» был фактически ровесником 35-летнего Шостаковича-автора Седьмой.
Наследники художника сохранили многочисленные подготовительные материалы, свидетельствующие об его скрупулезной работе над будущей картиной: фотографии, записи, предметы, музыкальные инструменты, «позировавшие» Лысаку в процессе работы. Сохранились, хотя, к сожалению, не в полном объеме, подготовительные рисунки и этюды к «Ленинградской симфонии» – в свою очередь, самостоятельные картины, которые будут представлены в каталоге выставки «Филармония Шостаковича. Гений места».
Этюды – отдельные образы и группы музыкантов – запечатлели то время, когда Карл Элиасберг весной 1942 года заново создавал оркестр Радиокомитета и начинал репетиции с ним в здании Ленинградского Дома радио. То время, когда об исполнении музыки Шостаковича еще не было и речи и, по свидетельству очевидцев первой репетиции, «никто не сказал бы, что эти исхудавшие, темнолицые, фантастически одетые люди – музыканты, больше того – оркестр. <…> Нестройные, какие-то разбредающиеся жалкие звуки – все вразброд, слабо, хрипло, фальшиво». Воспоминания самих музыкантов описывают страшный холод в здании Радиокомитета, когда духовикам не хватало дыхания, у скрипачей стыли и не гнулись пальцы. В этюдах Лысака к «Ленинградской симфонии» все именно так: скрипачи дыханием пытаются согреть застывшие руки, сидящий трубач, опираясь на костыль, бессильно придерживает свой инструмент на коленях. Здесь никто не играет, все «слабо», «вразброд», и художник мастерски передает момент, когда изображенных людей еще нельзя назвать ни музыкантами, ни оркестром: в закутанных фигурах не ощущается ни малейшей энергии, их разделяют резкий локальный свет и глубокие провалы теней – каждый погружен в себя, отрешен, каждый только вспоминает в себе музыканта.
Некоторые персонажи и группы музыкантов, найденные художником в этюдах, вошли затем в картину «Ленинградская симфония», но здесь они абсолютно преобразились. Музыканты по-прежнему истощены, почти бесплотны, так же закутаны в свои зимние саваны, но теперь они, несомненно, оркестр – слаженный, единый организм, преодолевающий свою физическую слабость силой духовного устремления. Движение всех музыкантов, движение тонких, обозначенных штрихами белил скрипичных смычков направлено к центральной вертикали – фигуре дирижера и его вскинутой руке с дирижерской палочкой. Зритель, подчиняясь выбранной художником точке зрения, оказывается внутри оркестра – видит лицо дирижера, спины и профили музыкантов, пюпитры с нотными партиями. Хотя музыканты в «Ленинградской симфонии» Лысака играют не по нотам – у светлых прямоугольников нотных листов здесь иная роль: они объединяют и укрупняют силуэты отдельных фигур, образуют цезуры, ритмически организующие пространство картины, и вместе с тем могут ассоциативно прочитываться как надгробные плиты. На первом плане картины справа – венский стул и раскрытый футляр со скрипкой, керосиновая лампа со слабым огоньком на табуретке. Здесь все достоверно, но нет ничего бытового, каждая деталь воспринимается символически: и ноты-надгробия, и натюрморт с «ничейной» скрипкой и лампой – это не случайный набор предметов, но посвящение всем ушедшим, не дожившим до премьеры, возможно, так развивается художником тема реквиема, звучащая в первой части симфонии Шостаковича.
В «Ленинградской симфонии» Лысака Большой зал филармонии, раскрывающийся в перспективу величественной колоннадой, почти пуст, лишь кое-где цветными островками смутно видны группы людей. Однако документы Музыкальной библиотеки филармонии сохранили точное число количества слушателей концерта 9 августа: «Зал полон – 1046 слушателей». Все, присутствовавшие тогда в филармонии, вспоминают о полном и даже переполненном, как в довоенные времена, зале – вряд ли художник об этом не знал. Но он создавал не реконструкцию того концерта, а художественный образ блокадного исполнения Седьмой симфонии, требовавший отказа от буквального следования фактической точности. Ему нужен был темный, гулкий, почти пустой филармонический зал – в картине именно он является главным слушателем. Пустотой и темнотой филармонического пространства художнику удалось дать аллюзии к разным временам и событиям сразу, создать глубокий многомерный образ и города в целом с его классической архитектурой, и самого зала, и трагических событий первой блокадной зимы, когда зал опустел и в нем перестала звучать музыка, и надежды на его возрождение. Картина строится на контрасте темного, сложно разработанного колорита с акцентами света, прорывающего тьму. Причем свет здесь не имеет внешнего источника – он рождается внутри оркестра и постепенно захватывает темноту зала. Возможно, художник был знаком с публикациями рассказов Д.Шостаковича о создании новой симфонии в прессе 1940-х годов, где композитор использует метафору единоборства света и тьмы, перерастающего затем в лучезарное ликование в четвертой части Седьмой – живопись «Ленинградской симфонии» Николая Лысака точно воплощает эту идею.
