События
Примерно с 2022 года Рахманиновский зал консерватории начал жить двойной жизнью. «Биомеханика» ЦЭАМ, «Гипнограмма» в рамках «Пяти вечеров», «Симулякры» творческого объединения «Притяжение» – такие проекты все заметнее расшатывали привычный академический порядок. Здесь рассеивали свет, разворачивали видеоинсталляции, превращали концерт в перформанс, а само пространство – в современную медиасреду, временно работающую по своим законам. Но до сих пор именно эта оппозиция оставалась незыблемой. Можно было сказать: вот академический зал, а вот вторгшаяся в него электроника; вот консерваторская традиция, концерты и госэкзамены выпускников, а вот эксперимент, который на несколько часов меняет ее декорации. Совместный проект ансамбля «Студия новой музыки» и Hauntology, приуроченный к девяностолетию Стива Райха, эту схему ломает. Он не просто впускает сюда клубную культуру – он ставит под сомнение необходимость разводить ее с академической музыкой по разные стороны баррикад. К финалу вечера выясняется, что граница, ради пересечения которой прежде и затевался эксперимент, возможно, была куда более условной, чем казалось.
Название проекта – «СДВИГ», и это почти исчерпывающе описывает устройство всего вечера. Сначала оно отсылает к Райху буквально: к фазовому смещению – одному из ключевых принципов его ранней музыки. Но довольно скоро становится ясно, что речь здесь не только о технике. Авторы программы подсвечивают связь, которую академическая элита нередко предпочитает оставлять за скобками: то, что когда-то звучало как радикальный жест минимализма, давно стало повседневным языком экспериментальной и клубной сцены. Повторяющийся паттерн, петля или «луп», постепенное рассогласование, микроскопические сдвиги внутри устойчивого материала – все это перекочевало из концертного авангарда в электронную среду. За несколько десятилетий вокруг этих принципов фактически выросла целая генеалогия – от Kraftwerk, Брайана Ино и The Orb до Aphex Twin, Autechre, Richie Hawtin, Alva Noto, Caterina Barbieri, Barker и Floating Points. Поэтому и сама программа была выстроена не как юбилейная ретроспектива, а скорее как движение по линиям этого родства.
Райховская линия концерта разворачивалась как краткая история одного приема. Violin Phase (1967), Clapping Music (1972) и Nagoya Marimbas (1994), разделенные почти тремя десятилетиями, по-разному раскрывают одну и ту же исходную идею: устойчивый паттерн вступает в отношения с собственной копией, а музыка рождается из возникающего между ними смещения. Но от пьесы к пьесе меняется сам механизм этого процесса – от непрерывного фазирования в Violin Phase к ступенчатому сдвигу Clapping Music и дальше к более свободной, мелодически развитой игре с каноном и повтором в Nagoya Marimbas. При этом внутри самого вечера хронология эффектно свернулась в петлю: акустическое исполнение Clapping Music открывало программу, а в финале тот же материал предстал уже в электронном варианте – с «киком» и «клэпами».
Мортон Фелдман был встроен в программу скорее на правах «сводного брата». Madame Press Died Last Week at Ninety (1970) – по меркам композитора почти «скоростная» пьеса, укладывающаяся примерно в четыре минуты. Повтор здесь тоже правит временем, но делает с ним прямо противоположное тому, что происходит у Райха. Короткий мотив, образно связанный с боем часов, возвращается снова и снова, меняясь лишь в тембровой оболочке, и именно окрас, «цвет» звука становится главным носителем движения. Ансамблю удалось поймать состояние почти остановившегося времени. Отстраненная, лишенная ненужной экспрессии игра музыкантов удерживала это состояние в оглушительной тишине между звуками, в ощущении тихого прощания, сдержанной скорби и уже принятой неизбежности. Тем сильнее Madame Press «выпадала» из общей траектории вечера. На пути от фазового сдвига к лупу, биту и техно она воспринималась красивым, но все же боковым ответвлением.
Нико Мьюли, закрывавший первое отделение, также несмотря на принадлежность к другой ветви минимализма, вписывался в траекторию вечера более органично и оказался одним из самых естественных мостов к электронной части. В Viola and Drones (2005) акустический дрон маримбы и струнных создавал пульсирующую среду, которая в акустике Рахманиновского зала размывала ощущение живого инструментального источника и временами звучала как электроника. На фоне гулких текстур альтовая партия в исполнении Екатерины Марковой обрела пластичную, почти телесную чувственность. Насыщенный тембр, точная артикуляция и абсолютная свобода в паузах не давали музыке «растечься» в своей структуре.
Так авторы проекта тщательно подготовили «почву», и второе отделение лишь довело до конца начатое в первом: минималистская логика наконец вышла из пространства исторических параллелей и встретилась со своими электронными наследниками, что называется, лицом к лицу. Почти все, что звучало дальше, – Aphex Twin, Autechre, Kraftwerk, Coldcut, Джефф Миллз – существовало уже в акустических или смешанных версиях композитора и куратора Hauntology Дмитрия Мазурова: электронные треки разбирались на инструментальные слои, где-то сохранялась электронная основа, а где-то почти полностью менялась природа звучания. И в таком виде они уже не воспринимались чем-то инородным. По сложности фактуры, работе с повтором, тембром и внутренними сдвигами эти вещи вполне выдерживали соседство с академическим авангардом; едва ли не единственным бесспорным маркером их другого происхождения оставался бит.
В треке Timber электронного дуэта Coldcut аранжировка сработала особенно зрелищно. Один из ведущих семплов оригинала композитор передал медной группе, отчего композиция стала еще напористее и даже маскулиннее. Сам Мазуров тем временем прямо на сцене орудовал электропилой, сокрушая полено и буквально перенося шумовой материал Timber из записи в реальность. Вокальную партию, выросшую из оригинального семпла, вживую исполнила Катарина Мелик-Овсепян. Здесь решение оказалось уже на грани: сильный субтон, выдох, слегка размытая артикуляция явно добавляли происходящему иронии и даже некоторого очарования, но вместе с тем лишали партию необходимой опоры и грува. Хотелось большей собранности и ритмического веса. В остальном же переложение получилось действительно пробивным, с удачным балансом между ансамблевой мощью, театральностью и особым хулиганским удовольствием от самого звукового материала. Ну а опилки, летевшие со сцены альма-матер, публика, пожалуй, забудет нескоро.
Композиция On с одноименного EP Aphex Twin в акустическом переложении удивительно точно зарифмовалась с «Музыкой для восемнадцати музыкантов» Стива Райха. Схожая по мелодическому движению, образно «чистая» мелодия Aphex Twin неизменно повторялась, постепенно обрастая новыми ритмическими пульсациями, наслоениями голосов и контрапунктами. Бит в новой версии ощущался мягче, и от этого в треке словно стало еще больше воздуха.
После программа заметно набрала обороты и вообще сменила режим: начался акустический минимал-техно-сет, и привычная концертная последовательность уступила место клубной логике непрерывного сведения. Рахманиновский зал на время завис где-то между академическим вечером и рейвом, не становясь до конца ни тем, ни другим.
Пожалуй, Trans-Europe Express от Kraftwerk получил одну из самых удачных транскрипций. Как в легенде о первых зрителях Люмьеров, ошеломленных приближающимся поездом, этот трансъевропейский экспресс буквально ворвался в зал и вызвал едва ли не самый бурный отклик. Здесь Мазурову и Hauntology действительно можно ставить сто очков: грув передан без потерь, мощная медь и гудящие струнные работают как единый мотор, а форма разворачивается с редкой для подобных переложений уверенностью, без единой просадки. Пропущенный через вокодер речитатив Катарины Мелик-Овсепян вписался настолько органично, что временами все это воспринималось как альтернативный ремастер оригинала.
И правда, «СДВИГ» не пытался доказать, что академическая музыка и электронный андеграунд похожи. Он показал нечто более интересное: во многих точках академическая и электронная музыка давно говорят на одном языке, пусть и происходит это в разных пространствах. Но после такого «соседства» воспринимать их по-прежнему раздельно уже сложнее. Возможно, для кого-то именно в этот вечер «райховский паттерн» перестал быть исключительно достоянием академического минимализма, а техно – музыкой, существующей где-то по другую сторону консерваторских дверей. «СДВИГ» не столько сблизил два мира, сколько показал, что дистанция между – это лишь вопрос оптики.
