События
Рояль, представленный в этот вечер на сцене, – С. Bechstein 1936 года – имеет необычный «провенанс». Первые годы после «появления на свет» он провел в классах Музыкальной академии Берлина, но в 1945 году при неясных (впрочем, с очевидностью предполагаемых) обстоятельствах оказался в одной из квартир легендарного московского Дома на набережной, что в нескольких шагах от места проведения концерта. Затем – реставрация в Музее-мастерской Алексея Ставицкого и, наконец, возвращение в столицу. Едва ли можно было найти более подходящий инструмент для фестиваля с его концепцией соединения конфликтующих стилей и времен!
Юрий Фаворин, столь горячо почитаемый столичной публикой (в «ГЭС-2» был аншлаг), в амплуа исторического исполнительства на первый взгляд вписывается едва ли не хуже всех остальных участников фестиваля: стиль пианиста характеризуется подчеркнутой яркостью красок, эффектным техническим мастерством, стремлением к масштабным интерпретациям-фрескам. Из этих качеств естественно проистекает его исполнительская индивидуальность, и в первую очередь – влияние на сценический результат сиюминутного азартного вдохновения. Выступления Фаворина могут стать триумфом или же оставить у искушенных меломанов послевкусие разочарования – в зависимости от того, как сложатся музыкальные звезды. Ожидания от выступления пианиста с таким складом дарования на историческом фортепиано были скорее умеренные, и тем радостнее было фундаментально ошибиться в собственных предсказаниях.
Высшим достижением концерта стало второе отделение, и прежде всего – Пятая соната Самуила Фейнберга. Стиль этот Фаворину с очевидностью особенно близок, и ему удалось раскрыть сочинение вне контекста интеллектуальной отстраненности, навязываемого исполнительской практикой (в частности, интерпретациями такой звезды, как Марк-Андре Амлен): скорее подчеркивалось ее мистическое «постскрябинское» начало, скрытые всполохи «темного пламени». Убедительной в своей концептуальности предстала и трактовка Вариаций на тему Корелли Рахманинова: здесь парадоксально соединялись барочная графичность, порывистая виртуозность и побеждающий пессимизм позднего стиля композитора.
В первом отделении впечатлила Вторая соната Рахманинова, исполненная в ее первой авторской редакции: пианисту удалось показать иную, утонченно-символистскую грань сочинения, обычно воспринимаемого как апофеоз «русского» стиля. В «Лесных сценах» Шумана Фаворин также обратился к поискам сокрытого контекста, но с меньшим успехом: более убедителен он был в тех пьесах цикла, где, отринув собственное яркое «я», концентрировался на скрупулезном воплощении авторского замысла.
Бесспорный успех Юрия Фаворина в «ГЭС-2» показал, что в исполнительском искусстве катализатором выдающегося творческого свершения может (а иногда и должна) стать ситуация сопротивления материала, дискомфорта от соприкосновения с новым, непривычным и неизведанным. Работа с историческим инструментом, какой бы проблемной для пианиста она ни была, словно бы открыла для него второе дыхание. Искусство живет лишь в конфликте, а успокоение на лаврах легкого успеха нередко приводит к творческому упокоению.
