«Веселую вдову» Ференца Легара ставят в оперных театрах давно и охотно. В этой оперетте есть что спеть и станцевать солистам, есть что поиграть оркестру. Что же касается оперетты как сценического жанра, то тут дело хуже: по-старому, как Шмыга или Ярон у нас, играть никто уже не умеет, по-новому в Германии оперетты ставили, да обожглись (все новаторские трактовки либо перелицевали, либо ликвидировали), а Барри Коски водится не в каждом немецком театре. Вот и думаешь каждый раз: будет чему удивляться – или опять проскучаешь и прозлишься все два часа?
Во Франкфурте «Вдову» ставил Клаус Гут. Я не принадлежу к поклонникам этого трудолюбивого режиссера, и здесь он не отменил моих претензий. Поставил спектакль как съемки фильма «Веселая вдова» (каковых было сфабриковано не один и не два), вполне трафаретного, «старорежимного», а к ним добавил любовный роман Ганны и Данило не столько внутри действа, сколько за его кулисами. Поскольку основное действо обдавало рутинной скукой (несмотря на очень динамичные движения), спектакль надолго зависал. Но благодаря двум главным исполнителям – периодически заставлял включиться в действие.
Музыкальная сторона тоже не зажигала. Дирижер Йоана Мальвиц грамотно прочла партитуру, но никаких блесток или взрывопакетов в ней не обнаружила. Пожилая публика, заполнившая зал, осталась этим тем не менее вполне довольна. (Вопрос о возрасте публики на оперетте не праздный: во Франкфурте регулярно возникают дискуссии о том, не пора ли отменить большие траты на оперу, учитывая ее практически прямую обращенность к старшему поколению. Мол, юное поколение оказывается из-за этого внакладе.) Хор спел, танцоры попрыгали-побегали, все хорошо, прекрасная маркиза.
Но нет, все не так хорошо. В смысле не так плохо.
Потому что в спектакле есть двое: Марлис Петерсен и Юрий Самойлов.
Петерсен – примадонна самая настоящая. Выходит – и все вокруг бурлит. Но в главных своих сценах она вообще одна-одинешенька. И это хорошо – как в радикальной «Травиате» Петера Конвичного в Граце, где никого, кроме нее, на сцену вообще не пускали. В самом облике Марлис есть тайна, мистика, вызов. Ее Ганна одна и будет одинока всегда. Красивый голос, который в верхнем регистре похож на серебристый флейтовый рокот, сообщает всем куплетам Легара недоговоренности в духе Дебюсси. Стройная элегантная фигура, аристократичные жесты, княжеская повадка – ну кто в нее не влюбится? Петерсен завладевает залом, пусть даже любящим «простую оперетту», на сто процентов.
Но рядом с ней Самойлов – сильно не простой. Он тоже легко завладевает залом. Начинает свою первую сцену в пьяном угаре. Несет невесть что по-русски. Не стесняется. Вообще весь спектакль швыряется в зал бравадой, ухарством, гусарством. Ну как еще назвать все его выходки и эскапады? К тому же поет, как Онегин или как Дон Жуан. Мы знаем голос Юрия Самойлова по его Билли Бадду в Большом – а здесь ему есть где покрасоваться, поплыть над облаками, повосхищать и пособлазнять. И есть что сплясать – по-тихому или по-лихому, как в дивной компании парижских гризеток. Хочется и дальше пожелать ему побольше куролесить.
Дуэты Ганны и Данило – особая песня. Все поется хорошо, и есть в их дуэтах тончайшая лирика и даже умилительная нежность. Но по оперным законам баритон не пара для сопрано. И поэтому в самом конце спектакля Клаус Гут прав: никакого хэппи-энда тут быть не может. Ганна потешила себя объятиями графа Данило, но вовремя поняла, что правильнее всего ей по-прежнему остаться в гордом одиночестве.
