События
Текущий год – год столетия одного из столпов советской музыки, крупнейшего азербайджанского композитора Кара Караева (1918–1982). Человека, при жизни получившего статус музыкального классика, завоевавшего практически все мыслимые в стране награды и звания (от народного артиста СССР, лауреата Социалистического труда и Ленинской премии до профессора и академика) и охватившего в творчестве большинство музыкальных жанров (от фортепианных опусов до симфоний, оперы и двух балетов – «Семь красавиц», 1952 и «Тропою грома», 1957 – принесших международную славу). Около пятидесяти лет Кара Караев прожил вполне благополучной и стремительно карьерной жизнью – что уж, если не единожды был депутатом Верховного Совета СССР – а в середине 1960-х обратился вдруг к додекафонии (написав Третью симфонию, 1964 и Концерт для скрипки с оркестром, 1967) – наиболее реакционной и формалистической по тем временам композиционной технике, в одночасье перечеркнув имидж официального классика и встав в шеренгу новаторов и ниспровергателей.
Центральный концерт юбилейного для Кара Караева года, организованный Министерством культуры Азербайджана, прошел 22 сентября в Зале Чайковского при полном зрительском и официальном параде (среди выступающих: посол Азербайджана в России П. Бюльбюль-оглы, министр культуры Азербайджана А. Караев, замминистра культуры РФ П. В. Степанов). Программа была составлена не популистски, а так, чтобы охватить все грани творчества юбиляра: в первом отделении – «Дон Кихот» – симфонические гравюры (1960, из одноименного фильма Г. М. Козинцева), Концерт для скрипки с оркестром; во втором – Симфония № 3 и Вторая сюита из музыки балета «Тропою грома». На уровне была и исполнительская составляющая: БСО имени П. И. Чайковского, солистка Алена Баева. За пультом – прославленный азербайджанский дирижер Рауф Абдуллаев.
«Дон Кихот» – восемь караевских образов-портретов, а точнее, восемь караевских гравюр (подобно восьми гравюрам любимого Караевым П. Пикассо), объединенных сквозной темой «Странствий». Замес трагического, комического, духовного, низменного; сопряжение бытового, суетного и вечного; соединение пустого, пафосного и подлинного, истинного; усмешка уходящему средневековому рыцарству и иллюзия совершенного, возвышенного. И над всем – фигура (то ли смешная и нелепая, то ли одинокая и непонятная) Рыцаря печального образа.
Третья симфония – первый опыт караевского серийного письма, канонический четырехчастный цикл, где, возможно, впервые в советской музыке, во второй части, сделана попытка соединить додекафонию с фольклорной мелодикой, ритмикой, ладовостью и гармонией. Вторая часть даже получила неофициальное название «Ашугской».
Трехчастный Скрипичный концерт – слияние серийной техники с широко понимаемой тональностью и классическо-концертной драматургией. Как некогда писали: сложно-противоречивый внутренний мир современного человека, побеждающего даже смерть. Однако есть версия, что, напротив, Караев в финале цикла, когда неу молимо-остинатное движение резко обрывается, буквально физически ощутил, как смерть захлестнула и оборвала.
Наконец, Вторая сюита из «Тропою грома», при кажущейся дивертисментности, – самостоятельный симфонический опус, независимый от балетного содержания.
Два наиболее ярких впечатления от концерта. Предельно эмоциональное, порой экспрессивное исполнение Скрипичного Баевой. Это с одной стороны. С другой, рационально выверенная и четко продуманная сложная партия солирующей скрипки той же Баевой. В результате при открытой эмоци и-экспрессии без перехлестов, сантиментов и перегибов.
Самый конец концерта – поднятие (выведение) дополнительной медной банды на хоры КЗЧ. По-вагнеровски триумфально мощная финальная точка. (Зал в едином порыве встает и долго не смолкает.)
Безо всяких, дирижер и оркестр справились с достаточно сложной и насыщенной программой. А в Третьей симфонии так вообще удивили неожиданной трактовкой, когда каждая часть приобретала значение смыслового и драматургического центра цикла (тогда как раньше таковой являлась часть вторая, чуть реже «нехорошая, злая» фуга части последней), отчего финальная просветленная кода прозвучала не привычным катарсисом и успокоением, а некоей постконцертной, постсимфонической постлюдией. Кода как сплошные «пост-».
Небанальным вышел и «Дон Кихот». Традиционно тема странствий, кочующая по циклу, осуществляет переходную и цементирующую функцию. Здесь же Абдуллаев придал ей характер таинственный, загадочный, не сказать мрачный и скорбный. То есть не странствия вышли, а доли (от слова «доля, участь») и грусти. Можно спорить, соглашаться или нет. Но эффект непредвиденного случился.
Опасность сюиты из «Тропы» – в превращении ее в дивертисмент. Особенно учитывая страсть большинства зрителей аплодировать между номерами. Что, собственно, и наблюдалось. К счастью даже зрители не смогли «дивертисментировать» музыку сюиты и ужать ее до размера балетной иллюстрации. Без видимых внешних жестов, артикуляций и эффектов дирижеру удавалось постоянно поддерживать внутреннее напряжение, грамотно управлять оркестровыми волнами, спадами и всплесками, тонко и точно подводя всё симфоническо-драматургическое действо к финальному апогею концерта – мощнейшему тутти с бандой медных на хорах.
Если одним словом про юбилейный вечер – состоялся. Если двумя – состоялся успешно. Если тремя – повторить будет трудно.
