События
Вокруг 1935 года была построена программа вечера в Концертном зале имени Чайковского, две музыкальные вершины встали рядом и друг против друга перед полутора тысячами слушателей. Четвертая симфония Дмитрия Шостаковича создана в 1934-1936 годах композитором, еще не достигшим тридцатилетия, но уже познавшим тиски близлежащей истории, – тем не менее впереди его ожидал пусть сложный, но большой и богатый творческий и жизненный путь. Этими же годами (и – метафизически – симфонией) оказался обрамлен год создания последнего произведения Альбана Берга, его Скрипичного концерта, а также и год внезапной и фатальной смерти Берга.
Две эти партитуры чрезвычайно сложны сами по себе, требуют отдачи и духовного усилия от слушателей, а их непосредственное соседство в одном концерте ставит дополнительные задачи и порождает сложные, вплоть до неразрешимости, вопросы.
Вполне убедительной видится система музыкальных и художественных координат, в которых при подобном соседстве эти произведения начинают конфликтовать, не дополняют и раскрывают друг друга, а нарушают, почти искажают восприятие.
Оставим устаревающим музыкальным учебникам радостно находить в музыке соответствия в виде различных танцевальных и прочих жанров, их мы в самом деле слышим в обоих произведениях в достаточном объеме и разнообразии, однако это не приводит ни в малейшей степени к ответам на поставленные вопросы, к сколько-нибудь убедительному сближению или метафизическому диалогу. По музыкальному и гармоническому языку концерт и симфония чрезвычайно далеки друг от друга, и в большой степени именно в этой далекости кроется означенная выше точка зрения, заявляющая о несовместимости этих произведений. Из гармонического языка во многом следует и образность (что мы «видим», слушая музыку). Это не примитивные картинки, а образность более высокого порядка – то, что в конечном итоге приводит нас к некоему духовному решению или выводу, который не обязательно фиксируется словесно, а возникает больше в тонких ощущениях (сейчас это принято называть эмоцией – и, как следствие, воспринимать крайне огрубленно).
Дополняющую диалогичность концерта и симфонии следует искать в философском смысле и выводах, и речь, безусловно, идет о теме смерти и возможности ее принятия (то есть нахождения ощущения гармонии рядом с понятием и фактом смерти).
И здесь хоть и не видится полного согласия, но возникает некоторая диалектика: до предела экспрессивно-утонченный Берг, неизменно сохраняющий кристальный баланс формы и остальных элементов музыкальной ткани, бесконечно стройный в почти классической красоте, завершает Скрипичный концерт вариациями, построенными на теме хорала Баха Es ist genug («Довольно!»), следующими словами из которого можно в полной мере описать искомый философский вывод: «Я возвращаюсь в небесную обитель с сердцем, полным радости, оставив позади мои печали».
Абсолютно безумная, «человеческая, слишком человеческая» Четвертая симфония Шостаковича с первых нот буквально сбивает все ощущения слушателя и на всем своем протяжении говорит нам о роке (это может быть рок внешних обстоятельств, рок внутреннего безумия или же их соединение – безумие социума), «боге из машины» (в его самом архаичном и страшном до жути проявлении) и, наверное, об отсутствии выбора у человека, которого недобрая судьба столкнула с этим роком. Оцепенение, наступающее в конце, постулирует неизбежность подчинения и покорности судьбе и смерти, но нет ответа, есть ли в этой покорности принятие и гармония.
По словам главного во всех смыслах дирижера вечера Филиппа Чижевского, идеальный референс к программе концерта – фильм Ларса фон Триера «Меланхолия» (2011). Рассуждения о концепции фон Триера выходят за рамки этой статьи, однако нельзя не упомянуть, что на протяжении всего фильма звучит музыка вступления к «Тристану и Изольде» Рихарда Вагнера – произведения, предельно тесно связанного с темой смерти и избавления от страданий через смерть.
По замыслу Чижевского, изначальным центром и «премьером» программы была симфония Шостаковича, а концерт Берга стал ее найденным безусловным компаньоном. Выскажу артистическую убежденность, что внутренняя история создания программы концерта и из нее происходящая иерархия имеют чрезвычайное значение, а у музыкальных произведений, в их незыблемости и даже совершенстве, есть множество жизней, ликов, смыслов и их оттенков – именно этим управляют музыканты-исполнители, чья роль отнюдь не второстепенная относительно композиторов.
Концерт Берга посвящен памяти Манон Гропиус – «ангела», девушки необычайной человеческой красоты, дочери Альмы Малер (близкого друга и патрона композитора, женщины-музы, повлиявшей на многих великих творцов той эпохи), и понятие ангела в посвящении Берга является прямым указанием на метафизическую природу этого сочинения. В исполнении Вадима Репина высота иных измерений выражалась через абсолютную приверженность строгости и отсутствие какой-либо сентиментальности. В сочетании с точно взвешенным тембральным богатством графичность потеснила привычную в этом произведении гибкость и подвижность, что в контексте более строгого, несентиментального прочтения стало частью общего замысла.
В симфонии Шостаковича Госоркестр России имени Е.Ф. Светланова и Филипп Чижевский поразили своим объемным звучанием, как нельзя лучше подходящим к идее вселенской катастрофы, при этом ожидаемые в музыке Шостаковича взвинченность и нерв отошли чуть в сторону, а интерпретация приобрела черты объективности. С тонким пониманием и искусной детализацией Сергеем Гиршенко было сыграно скрипичное соло в первой части.
Когда мы прикасаемся к творениям таких высот, перестают работать привычные категории. Воображение хочет зацепиться за некую образность, происходящую из обычной жизни, но в этих невероятных условиях ощущения вдруг сбиваются, как сбивается дыхание на экстремальной высоте. И теряется равновесие.
В восприятии, понимании и исполнении музыки надо отрываться от понятий, используемых в школьных учебниках. Не потому, что учебники нехороши, а потому, что, обладая большими знаниями разного толка, мы живем в период перехода, большого ускорения, слома. И сама жизнь подталкивает нас к мышлению новыми категориями, к ощущению вырастающих крыльев. Музыка Берга – это не обостренный и болезненный экспрессионизм, музыка Шостаковича – не выражение трагичного времени и предчувствие периодов еще более трагичных – да, все это там, безусловно, есть, но прежде всего это произведения несравненного мастерства, высоты и ясности, силы и сложности, невероятный духовный опыт, одновременно и крылья, и воздух, которого жаждут крылья.
Филипп Чижевский: Буду работать над новым звучанием Госоркестра
