Персона
БО Поздравляем вас с очередной премьерой в Баварской опере! Расскажите, пожалуйста, чем отличается эта быль-колядка Римского-Корсакова от привычного для немецкой публики европейского репертуара?
БК По меньшей мере половина недооцененных произведений Римского-Корсакова являются подлинными шедеврами. В них сказка, исторический нарратив, религиозная притча и психологическая драма образуют удивительно своеобразное и причудливое единство. «Гензель и Гретель» Хумпердинка с четким распределением на добро и зло, с ясно обозначенной моралью, в сравнении с операми Римского-Корсакова выглядит упрощенно. В «Ночи перед Рождеством» все иначе: здесь нет исключительно добродетельных или порочных персонажей, они все – обычные люди, наделенные различными, подчас противоречивыми качествами и способные к радикальному эмоциональному преображению. Именно в психологической сложности заключена притягательность этого произведения. Гоголь – один из моих любимых авторов в мировой литературе, и опера Римского-Корсакова чрезвычайно близка к первоисточнику. В ней присутствует свойственный Гоголю причудливый юмор, удивительное сочетание упомянутых элементов; это смешно, эксцентрично, очаровательно и эротично. Причем эротический компонент весьма важен – в немецких и французских сказках он, как правило, по большей части отсутствует.
Римскому-Корсакову как пантеисту были понятны идеи тесной взаимосвязи человека со стихией. Власть природы над космосом, эта немонотеистическая духовность с трудом постижима немецким сознанием сформированного в рамках католицизма или протестантизма. Я – иудей, и мне проще это осмыслить, поскольку наша культура, происходящая из того же региона, близка русской. Для немецкого мировосприятия такая картина мира не особенно родственна, хотя, например, Вагнер подошел к ней практически вплотную – почти как скрытый пантеист.
БО «Ночь перед Рождеством» – мир противоречий. Как же подступиться к столь многослойному творению?
БК У меня за плечами множество постановок русских пьес. И множество еврейских. Еврейский штетл, как мне кажется, имеет много пересечений с украинским селом. Это очень закрытая община, все друг друга знают, у каждого есть мнение о соседях, и ничто не является индивидуальной тайной. Сохранить что-то в секрете невероятно сложно. В селе из пустяка может вырасти целый драматический сюжет: здесь всегда найдется место сплетням, пересудам, подозрениям, суевериям… И у обитателей этого специфического микрокосма то и дело возникает чрезвычайно важный (для нашей постановки в особенности) вопрос: «Что находится там, снаружи?» Это хорошо видно на примере Оксаны: она пребывает в мечтах и надеется, что настанет тот день, когда, как по мановению волшебной палочки, из ниоткуда явится некий красавец-герой и избавит ее от скучной деревенской жизни. Томление по иному бытию составляет часть ее характера. С другой стороны, таинственно выглядит и перспектива покинуть хутор: Вакула идет на авантюру и совершает фантастическое путешествие за пределы Диканьки, чтобы добыть черевички царицы. Оксана – почти в шутку – ставит перед влюбленным юношей эту нереальную задачу, умышленно поручает ему «невыполнимую миссию». Истории с туфлями посвящена вторая половина оперы. Однако также чрезвычайно занимательна иерархия деревенских персонажей: здесь есть голова, священник, местная ведьма (по ней наверняка и не скажешь, действительно ли она ею является). Эти типажи встречаются почти в каждом произведении о деревне. И как режиссеру мне необходимо уделить всем им должное внимание, чтобы не впасть в упрощенчество и не окарикатурить этих людей.
БО Каким же образом вы решали поставленные задачи?
БК Мы с Клаусом Грюнбергом (сценографом и художником по свету. – Ю.Ч.) не задавались целью точь-в-точь иллюстрировать каждый аспект этой истории. Мы искали иную форму, иной театральный язык. И поскольку действие происходит в деревне, а в эпилоге упоминается, что Гоголь впоследствии напишет повесть о вечерах на хуторе близ Диканьки, мы решили оттолкнуться от такой идеи: публика в зале наблюдает за тем, как хуторяне разыгрывают для себя самих представление об отношениях Вакулы и Оксаны, о Черте и Солохе.
БО То есть вы имеете в виду коллективный акт рассказывания истории?
БK Именно так, и это заложено в любой культуре. Люди передают друг другу какие-то сюжеты, возможно, в попытке осмыслить всю сложность жизни, причем фундаментален сам вопрос, а вовсе не найденный ответ. Мне очень импонирует такой подход, поскольку мир не делится на черное и белое, не имеет четких границ между добром и злом. Ценна сама история, а не стремление расставить все точки над i.
БО Название «Ночь перед Рождеством» в европейском обществе, сформированном христианской традицией, связано с конкретными ожиданиями классической предновогодней сказки. Не ведут ли нас по ложному следу?
Персонажи Гоголя могут быть противоречивы, фрустрированы или полны тоски, однако оставим философские системы Канта, Гегеля, Ницше и Шопенгауэра за пределами сцены.
БK Я изначально понимал, что буду делать спектакль для всей семьи – в России «Ночь перед Рождеством» традиционно ставится именно так. В нем присутствуют все элементы, привлекательные для детского восприятия: динамичный сюжет, элементы волшебства, зрелищность, богатые костюмы и романтическая линия. Моей творческой задачей стало нахождение баланса между аутентичным воссозданием гоголевского деревенского уклада и условностью театральных приемов. В отличие, скажем, от психологических драм Чехова персонажи Гоголя при всей их эмоциональности лишены сложной внутренней разработки – что, впрочем, имеет свое особое очарование. Они могут быть противоречивы, фрустрированы или полны тоски, однако оставим философские системы Канта, Гегеля, Ницше и Шопенгауэра за пределами сцены. Их рефлексия чужда этому миру. Перед нами – сказка, органично включающая фантастическое начало. Эта черта представляется одной из ключевых в гоголевской прозе, где реалистическое сплетается с фантастическим, а повествование сохраняет присущую фольклору незавершенность, открытость финала.
В опере Римского-Корсакова сказочное измерение воплощается прежде всего в образе Черта. Это не вселенский Сатана или мефистофелевский искуситель, а скорее бесенок, наделенный чувством юмора и исполняющий роль деревенского возмутителя спокойствия, – своеобразный славянский аналог Пака. По сути, он даже испытывает к людям определенную симпатию, хотя и склонен устраивать им мелкие неприятности. В начале действия он напуган: с приближением Рождества дни удлиняются и силы нечисти идут на убыль. В завязке сюжета – обида Черта на Вакулу: кузнец, расписывая местную церковь, изобразил его в крайне непрезентабельном виде. Эта ситуация комична и весьма характерна для данной оперы. Мы оказываемся там, где встречают Коляду и где существует архаичный культ солнца – то есть вдали от западноевропейской рождественской традиции. Никакой наряженной елки, никаких подарков. Но эта история, принадлежащая зимнему времени, завершается прекрасным моментом прощения. В ней много тепла. В конце все село собирается вместе, включая Черта, и поет гимн Гоголю. Мне кажется, это красивая драматургическая находка – в финале звучат слова: «…сказку чудную напишет золотым своим пером…»
БО Почему так важно сегодня обратиться к истории, рассказанной Гоголем и Римским-Корсаковым?
БK Сама музыка «Ночи перед Рождеством» отмечена подлинной искренностью, аутентичностью и глубокой человечностью. Финал оперы оставляет ощущение внутреннего тепла – подобно тому, как согревает в стужу хороший глинтвейн, – и подталкивает к мысли о том, что мир, возможно, не так уж и несовершенен, как мы привыкли думать. Мне представляется, что сегодня каждому из нас может быть полезна такая история, как «Ночь перед Рождеством». Безусловно, найдутся сторонники и иного подхода, которые будут утверждать, что единственно правильный способ интерпретации повести Гоголя – в превращении ее в острую политическую драму, в радикальном переосмыслении сюжета. Однако, на мой взгляд, подобная трактовка означала бы уничтожение самой сути произведения. Опера Римского-Корсакова, напротив, обладает уникальной способностью объединять. Поэтому особенно ценно, что на немецкой сцене русские певцы исполняют партии на русском языке с малороссийским акцентом в опере русского композитора, созданной на сюжет Гоголя, уроженца Малороссии. В этом, без сомнения, и заключена подлинная красота этой рождественской истории.
Порой возникает ощущение, что я – режиссер, который временами дирижирует, а Владимир – дирижер, который берет на себя функции режиссера.
БО Вы уже многократно работали в тандеме с Владимиром Юровским. На чем основан ваш крепкий творческий союз?
БК Для меня это как хлеб и вода: я не могу создавать театр без музыки, равно как и работать с музыкой вне театрального контекста. Дирижер, подобный Владимиру, – идеальный соратник. Он мыслит театрально. Безусловно, его первостепенная забота – музыкальная интерпретация, однако все его решения относительно темпа, характера, динамики, трактовки звучания исходят из потребностей сценического действия. В моем случае каждый театральный прием возникает под влиянием музыки – она часто выступает двигателем процесса. Порой возникает ощущение, что я – режиссер, который временами дирижирует, а Владимир – дирижер, который берет на себя функции режиссера: он прекрасно понимает суть моей профессии.
БО Расскажите еще немного о своем подходе к работе с оперными певцами.
БК Я всегда исходил из того, что не хочу быть для них кукловодом. Их задача – показать собственную душу зрителю. В мои режиссерские функции входит организация пространства, действия, визуального ряда, однако я не в силах «инсценировать» внутренний, духовный мир артиста. Это значит, что для постановки нужно выбирать исполнителей, изначально обладающих способностью к эмоциональному и экзистенциальному самораскрытию. К счастью, в этот раз у нас подобралась именно такая команда!
