События
Если попытаться описать творческую личность Дениса Мацуева ключевыми фразами, то на ум приходят такие определения, как «драйв», «энергия», «сила». Действительно, концертный сезон нашего ведущего пианиста обычно включает в себя не одну сотню выступлений: поездки по всей стране, гастроли с ведущими оркестрами, многочисленные собственные музыкальные проекты… В этом мощном творческом потоке столичным клавирабендам отводится особое место, что очевидно уже по рафинированным и концептуальным программам. Не стал исключением и нынешний вечер в Большом зале «Зарядья». В программе – два масштабных полотна: Соната Шуберта си-бемоль мажор D. 960 и Соната Листа си минор, между ними – Арабеска Шумана в качестве своеобразного интермеццо.
В зале, что ожидаемо, – ажиотаж: билетов не было в продаже за несколько недель до концерта, входные двери и гардероб преодолеваются с усилиями. Публика долго рассаживается, гаснет свет, узнаваемой упругой походкой на сцену выходит пианист, и – начинается светлая магия одной из последних сонат Шуберта. Первая часть, впрочем, лишь постепенно погружает в атмосферу: слушателям сложно сразу войти в состояние трепетной тишины, и пока еще слышны кашель, скрип пола и другие отвлекающие всех, кроме пианиста, шумы. Настоящее волшебство внезапно прорывается в Andante sostenuto (второй части): потрясающая тонкость нюансов и оттенков состояния, глубокий трагизм – и одновременно светлая надежда, удивительная тонкость фортепианных красок – и ощущение оркестровой тембровой глубины. И мертвая тишина благоговейно внимающего зала. Вслед за Andante – не менее тонкое и изящное скерцо. Лишь на последних страницах финала сонаты в это магическое оцепенение врывается россыпью громогласных октав привычный публике Мацуев: словно автограф исполнителя под манускриптом самого Шуберта. Впечатление от услышанного – парадоксальное, пианист открывает перед нами абсолютно иную грань своего таланта, на месте Мацуева-атлета оказывается Мацуев-лирик, обладающий даром слышать тишину и замедление времени. Автору этих строк вспомнился концерт Альфреда Бренделя, данный в ноябре 2008 года в Большом зале Московской консерватории в рамках прощального турне этого ветерана европейской сцены. Звучала та же шубертовская соната, и – при всей контрастности творческих портретов двух пианистов – осталось то же состояние оцепенения, предполагающее послеконцертное размышление.
Второе отделение открывалось Арабеской Шумана, которая прозвучала как своеобразный контрастный пролог к сонате Листа – легкий, призрачный, изысканный. Листовский же колосс вернул слушателям прежнего Мацуева как мощного, подавляющего своей масштабной техникой виртуоза. Историки музыки спорят о дихотомии «Фауст – Мефистофель» в этом сочинении, однако этим вечером пианист представил произведение в ином свете, как повествование о жизни одного героя, познавшего и рай, и ад: невольно возникали параллели с образом поэта Данте в его собственной «Божественной комедии», тем более что другая фортепианная соната Листа как раз и посвящена этой теме. Наибольшее эмоциональное впечатление осталось от среднего, разработочного раздела сочинения: здесь были и адские вихри, и голоса грешников в идеально исполненном головоломном фугато, и даже удары бесовского бича в виде резких нажатий педали. Не вполне конвенциональной показалась и трактовка финала сочинения, представленного как оцепенение главного героя фортепианного повествования после пережитого ранее, как стремление к окончанию истории и одновременно невозможность поставить финальную точку. Бисы после такой сонаты Листа по большому счету едва ли были нужны, но публика без них Мацуева ни за что бы не отпустила. Музыкант сделал своим поклонникам три подарка: изумительная «Музыкальная табакерка» Лядова, мускулистое Каприччио из Второй партиты Баха и, наконец, торжествующе-злой финал Седьмой сонаты Прокофьева.
Для большинства как слушателей, так и коллег-пианистов Денис Мацуев всегда воспринимался своеобразным хедлайнером творческого и карьерного успеха в современной фортепианной реальности, и на определенном этапе своей биографии он, пожалуй, действительно придерживался траектории развития, типичной для блестящего виртуоза. Ныне же, в период творческой зрелости, мы обнаруживаем в нем желание не замыкаться в привычном для него и приносящем, подчеркнем, огромный успех амплуа, а нечто обратное – стремление к новой глубине, к лирике, желание творческого испытания и поворота в совершенно новую сферу. Искусство Мацуева не обязательно принимать, но не признавать его глубины, личностного масштаба и творческой смелости после подобных концертов совершенно невозможно.
