История
Грусть, как дымка-невидимка, окутывает все песни Анны – и те, которые родились до аварии, почти убившей ее на полгода, и даже те, в которых Анна смеется или упрямится: «А он мне нравится…» Грустные глаза – вполне понятная портретная характеристика, а вот грустные (и в танце тоже) руки – не запечатлеть, не представить, если не увидеть певицу на сцене.
Эта грусть согревает: в ней теплота детской, девичьей, женской, материнской любви. Грусть сияющая, потому что озарена вечно, неизменно лучами таланта, возложенного, как миссия, на девочку с драматичной семейной историей. Скитания, утраты, бедность, страдания – увы, веками проверенный способ становления таланта, непременные условия кумуляции звездных качеств (сияния, прекрасности, единственности).
Голландские, немецкие, узбекские (такое детство у переселенцев!), русские, польские традиции – бытовые, сакральные, речевые, музыкальные – осваивались Анной в жизненной повседневности, а не в рамках университетских семестров. Однако в ее личной истории, в личном лексиконе прочно закрепилось выражение «сдать экзамен». Выходя на профессиональную сцену, побеждая на конкурсе, восстанавливаясь после катастрофы, принимая решение стать матерью, «забывая» об уже неизлечимой боли ради последних песен, Анна сдавала экзамены. Так, в сумме ее обязанностей как звезды вместе с «сиять» и «согревать» закрепилось героическое «преодолевать».
Вслед за мамой и бабушкой друзья называли сильную, статную Анну Анечкой. Нежность, ответную нежность вызывал характер общения Анечки на сцене и вне ее. Интонации говорили о хрупкости. Вернее, душевная хрупкость, тонкость и даже не ранимость, а израненность проявлялись в ее голосе. Такому голосу доверяли: именно такой голос должен быть у чуткого собеседника, друга, подруги. Поэтому польскую певицу с голландско-немецкими корнями Анну Герман в Советском Союзе считали родной. Ей писали в Польшу («Очень много писем!» – признавалась Анна) с благодарностью за песни, с поздравлениями с новорожденным, с вопросами о новой жизни. И даже присылали игрушки для Анечкиного крепыша Збышека.
Мама Ирма, уже осиротевшая, говорила журналистам, что Аня быстро ловила польскую речь на слух, хотя в Польшу приехала уже подростком, выросшем в совсем другой языковой среде. Не менее пяти языков были ей близки с юности. Особая чуткость слуха – предвестник большой музыкальности, а в случае с Анной – гиперчувствительности к эмотивности мелодии, к ее интонационным триггерам, аффирмациям. Феномен Анны Герман в том, что, чувствуя, она могла транслировать эмотивные сигналы мелодии, усиливая эмпатические и катарсические свойства песни.
Может казаться, что все песни, исполненные Герман, написаны «высоко», с активным использованием второй октавы. Но это иллюзия, тембровый обман слуха. Тесситурно ее репертуар очень спокоен. Высокими, хрустальными, вибрирующими песни становились благодаря странно-магическим свойствам ее голоса. Если не хочется верить в странности вокальной магии, то тогда «эффект Герман» можно объяснить двумя вполне научными, но диссертационно не доказанными обстоятельствами. Во-первых, звуковысотное интонирование Анны чуть-чуть завышеннее. Каждому музыкальному звуку, как доказал Николай Гарбузов, соответствует ряд частот. Аннин голос жил всегда в верхних гранях частотных зон. Во-вторых, пение всегда означало для Герман пребывание в особенном соматическом статусе. А соматические процессы, по наблюдению Лаймдота Цеплитиса (автора эксклюзивного для Советского Союза исследования речевой интонации), возникающие под влиянием психических состояний, «связаны с варьированием резонаторов в речевом (вокальном! – А. Б.) аппарате и изменением дыхания». А еще ученый, обобщая множество экспериментальных исследований, утверждал, что «слушающий, не видя говорящего, по тембровой окраске речи может воспроизвести мимику говорящего; благодаря спектру мимика как бы становится слышимой».
Доверившись Цеплитису и вернувшись к Анне, остается предположить: она исполняла песни в состоянии нежной грусти, с легкой улыбкой. В смешанных чувствах, в состоянии на грани – радости и горя. Чуть ярче один эмотивный полутон — и публика плачет. Чуть акцентнее другой — и публика улыбается, счастливо аплодируя в такт. Конечно, наука объясняет (честно признавая приблизительность), как именно физиология певца отражает его соматику: через гиперлабиализацию, подъем гортани и тому подобное. Но что даст слушателю соматико-физиологическая правда?
Думать о гортани или мышцах лица – оскорбительно для музыкантов, работавших с Анной, нелепо для слушателей, влюблявшихся в ее голос. Поэтому и появлялись предположения о том, что, снимая туфли на концертах и студийных записях, Герман как будто подключается к Вселенной: чтобы звучать именно так – эмоционально потрясая всех, кто находился в пределах полета песни. А близкие знали, что высокий каблук делал боли невыносимыми и, босая, она страдала меньше.
Кого просила Анна о помощи, чтобы, не оставаясь наедине с болезнью, выдержать день в студии звукозаписи, вечерний концерт и телевизионное интервью? Мама говорила, что семья была очень религиозной – благодаря бабушке-адвентистке. Воспринимала ли Анна страдания как духовный урок?.. Скорее нет. Песня была лучшим обезболивающим, и вот этот акт преодоления боли через личное вокальное высказывание становился ее самой честной молитвой. Сакральность, прорывающаяся в пении, обязательно долетала до слушающих: но все считывали ее по-своему – как чистоту, искренность певицы или как ее обращение к Богу.
Анна не принимала страдание, не смирялась с ним – она от него защищалась голосом. Для нее пение стало не только религиозным опытом, но и терапией. Все это куда больше, чем профессия. Песни, исполненные Анной Герман, вышли за рамки вокальных номеров и даже за пределы собственно музыкального жанра. Живой отклик, неугасающий отзвук во времени и пространстве, в душе слушателя и духе эпохи вызвал сотворенный в музыке возвышенный образ Судьбы.
