События
На столе у выхода из отеля, помимо российской прессы, уже привычной к третьему дню XIX Международного зимнего фестиваля искусств, внезапно появился журнал «Дыхание Китая». Толпы гостей из «поднебесной» не остались незамеченными персоналом – огромная труппа Компании исполнительных искусств провинции Цзянсу привезла в Сочи постановку об одном из исторических регионов Китая – Цзяннане. Он был славен своими ремеслами: графикой, каллиграфией, вышивкой. Последняя и сейчас популярна по всей стране. Неудивительно, что с такими вводными пластический спектакль превратился скорее в галерею.
Состояла она из трех залов, и кураторы показа – драматург Ван Цзини и режиссер-постановщик Лю Бин – любезно сопроводили их своеобразной экспликацией. Перед каждым из трех условных актов на полупрозрачной кулисе выводились стихи о чудесном регионе. Сопровождал их распев в стиле традиционной поэзии Шу, перенося действие в эпоху Тан и раньше. И в целом по этим небольшим вступлениям можно было проследить всё немногочисленное оформление спектакля: свет, проекции, музыка, да штук девять высоких белых ширм на колесиках, на одной стороне которых приделаны крыши балконов в традиционном китайском «взлетающем» стиле. Но этого хватало с лихвой. Ширмы двигались, зонируя пространство или разбивая сцену на сегменты, создавая параллельность действия. Свет же выступал не столько в роли декорации, сколько одним из главных нарративных источников (раз уж российского зрителя лишили хоть какого-либо перевода – даже захудалого подстрочника). Он сообщал публике, кто на сцене, что за образ и куда смотреть, в конце концов. По окончании представления световик труппы, уставший не меньше танцовщиков, довольно смахивал трудовые капли, получив свою дозу аплодисментов.
С музыкой же все не так однозначно. С одной стороны, композитор Пань Лай сделал все безопасно и понятно. Музыка спектакля строится на привычных традиционных мотивах, и программа-минимум выполнена – прозвучал и гуцинь, и флейта дицзы, и чжэн. Но даже с этим музыку кроме как «ну, она китайская» описать не получается. Все номера вогнаны в квадратность, из-за чего запомнить что-то просто невозможно. И это могло бы скрасить исполнение на живых инструментах, но в записях театра – блекло. Ситуацию не спасают и аранжировки. Да, еще Ю-Пен Чень доказал, что в китайскую музыку можно хоть дабстеп завернуть и ей все будет нипочем. Но Пань Лай просто кладет традиционные инструменты поверх симфонического оркестра, и все это под драм-машинку. Когда в одном из номеров ближе к концу в саундтреке зазвучал флексатон – смех уже было не сдержать. И хотя эта музыка могла бы послужить хорошим материалом для сегодняшней дискуссии о нейросетях, надо признать, что свою основную функцию она выполнила – не мешала происходящему.
Сюжет (как полагается, метафорически-образный) сложным не назовешь. Но то, как образы в истории перекликаются с жестом и движением, впечатляет сильнее всего. Первая сюжетная арка, названная «Изобразить Цзяннань – значит уловить ритм воды», крутится не столько вокруг стихии, сколько вокруг ее влияния на жизнь людей. И строится этот рассказ не линейно, а как история в истории. Все открывается с танца воды. У ее манифестации – танцовщицы О Ян Цзинь – ведущий за собой, как бы бесконечный жест способен раздвигать дома и преобразовывать сцену. Вместе с ансамблем она создавала главную рамку для истории этого акта; в их полузакрытых и долго доводящихся до финальной позиции движениях и скрывалось объяснение происходящего: нас приглашают заглянуть в один день ремесленницы южного берега Янцзы. Она застает детей, играющих в саду, и вдохновляется ими, представляя сюжет о двух студентах, которые влюбляются друг в друга, застряв под крышами балконов в дождь. Их пластика пропитана смущением и даже неловкостью; движения, фиксирующиеся на каждой эмоции, копируют друг друга, но все же сильно различаются. Природа этой разницы в том, что девушка из ожившей вышивки представляет канву – воздушную и легкую ткань. Молодой человек же с ансамблем брал за образ тугую сплетенную нить: движения в их номере открытые и резкие, но никогда не одиночные. Каждый замах, каждый рондат фляк или бедуинское сальто обязательно кем-то дублировалось. Заканчивается история тем, что уже и у детей с вышивальщицей начинается дождь и они поспешно прячутся в дом, оставляя воду в полном одиночестве.
По-настоящему одинок оказался ключевой персонаж второго действия – художественная тушь. Он отмеряет время до полуночи, и под луной начинает создаваться новый сюжет. В его номере с ансамблем уже не было место плавности или поддержкам. Это очень вертикально выстроенное действие, где среди проецируемых на стены иероглифов наставники обучают студентов усердию, терпению и выдержке. Танец их сухой и слегка суматошный, словно росчерк пигментом по папирусу. И внезапно вырисовывается образ – девушка из знати, из высшего класса. На ее губах, прикрытых полупрозрачным веером, застывшая легкая улыбка, а движения ее, подстать уровню, кроткие, выточенные, но не жесткие. Герой описывает ее в мельчайших деталях. Он выводит ее в сад, и внезапно эта «Галатея» сама становится демиургом: словно Волшебник из «Обыкновенного чуда», она навязывает свою пластику, свою элегантность другим женщинам в саду. Каждая из пар на природе находит вторую половинку и обретает любовь; танцовщицы кружатся и взлетают вверх на бесконечных поддержках. Но стоит появиться Туши, стоит этому «Пигмалиону» погнаться за созданным им же образом, как картина оказывается просто картиной и одинокому пигменту не остается ничего, кроме как отмерять время и слоняться.
Его танец мрачнеет. В верхней позиции его движения растерянные и разбитые, но стоит опуститься ближе к земле, они ускоряются и размазываются в пространстве. Эмоции пигмента проявляются в огромном веере на сцене. Пока герой в замедлении перепадает по авансцене, черные силуэты сзади путаются сами в себе и плавно перетекают. Как вдруг мягкий розовый внезапно меняется на красный и эти силуэты-мысли начинают двигаться резко и неповоротливо, словно оловом отлитые. Успокоение приходит лишь тогда, когда к туши присоединяется вода и случается последнее, если можно так назвать, па-де-де. Их движения дублируются; возникают образы влюбленной пары студентов с вышивки и знати с рисунков. Хореография предыдущих дуэтов как бы кристаллизуется в ключи иероглифов, которые тушь и вода вместе выводят по сцене. И каждая дуалистичность образов, и маленькие кольцевые арки наконец находят свое пристанище в одном большом каллиграфическом танце двух главных героев.
