Персона
ШВХ В этом сезоне вы дебютируете в партии Тристана в Метрополитен-опере, а всего через пару месяцев поете Неморино из «Любовного напитка» в Вене. Многим это покажется как минимум необычным.
МС Просто мало кто догадывается, что Вагнер на самом деле тяготел к традиции бельканто. Многие пометки в его партитурах свидетельствуют об этом, не говоря уже о влиянии французской grand opéra. Вы знаете, что клавир «Фаворитки» Доницетти сделал именно Вагнер? Если подходить к Вагнеру с позиции белькантиста, а не немецкой традиции, которая ему предшествовала, то становится очевидно: по своей вокальной природе он был мастером бельканто. Достаточно вспомнить саму технику пения и следовать вагнеровскому замыслу.
Если вдуматься, в вокальных линиях Неморино и Тристана не такой уж колоссальный разрыв. Звучит безумно, понимаю, но это правда! В случае Неморино превалирует вопрос стиля, а не объема голоса. Вы, как пианистка, понимаете, что в одной и той же тесситуре можно играть и Шуберта, и Шопена – меняются стиль, штрихи, нюансы. Единственное отличие – тесситура Тристана чуть ниже, здесь присутствует больше баритональной техники.
Забавно, но «Тристан» – едва ли не самая естественная партия для моего голоса. Я тот самый странный баритенор, и в баритональной тесситуре мне даже комфортнее.
Вагнеру не помешал бы редактор… То, что гости норовили задремать над тарелками супа, пока он разглагольствовал о собственном гении, должно было его насторожить.
ШВХ Есть ли партии, после которых вы уже не рискнули бы петь Тристана? Или, наоборот, те, что служат идеальной «разминкой» перед Доницетти?
МС Я стал острее чувствовать, как мой голос меняется с годами. Тристан дается мне без дополнительного усилия, но есть нюанс. Два часа пения в полную силу – и через пару дней связки дают о себе знать. В прошлом месяце я как раз экспериментировал, испытывал голос на прочность: спел Тристана дважды за день и чувствовал себя отлично. А через сутки пришлось просто молчать. Это постоянный процесс познания себя – где предел, когда начинается перебор. И конечно, важна умеренность. Голосовые связки – штука нежная, хрупкая, их легко травмировать.
ШВХ Вас часто описывают как певца, который сопротивляется стандартной категоризации – по амплуа, по стилю. Для вас это дар или бремя? Это расширяет горизонты или, наоборот, создает препятствия, которые приходится постоянно преодолевать?
МС Мне довелось вырасти в странном месте, в условиях, когда контрасты формировали окружающую действительность. Родители у меня были противоположностью друг другу: отец – с суровым, почти военным воспитанием, мать – выросшая как настоящая цыганка, которая никогда не знала, где и когда поест и где будет ночевать. Это все – часть моей ДНК.
Когда люди говорят: «Мы не можем отнести тебя к какой-то категории…», я отвечаю, что в этом же и заключается смысл быть художником, разве нет? Мы должны раздвигать границы – свои собственные и зрительские – чтобы нащупать край обрыва и не упасть в пропасть. Это, на мой взгляд, и есть наша миссия. Я за то, чтобы делать качественно все, за что берешься, но быть узким специалистом – смертельно скучно. Лучше уж быть мастером на все руки и уметь все по чуть-чуть – или же быть экспертом, но в разных областях.
ШВХ Если посмотреть на ваш репертуар – Россини, Берлиоз, французская большая опера, Моцарт, теперь Вагнер – есть ли связующая нить, которая их объединяет?
МС Безусловно. Для меня любой проект, которому я готов отдать свое время и силы, обязан быть исторически значимым. Должна существовать веская причина, чтобы достать ту или иную партитуру с полки и снова явить ее миру. А вокруг – тысячи названий, тысячи ролей. И порой приходится сказать себе решительное «нет»: это не стоит моего времени. Как бы ни щемило сердце, как бы ни хотелось перенести на сцену все и сразу.
Думаю, это последствие влияния родителей – оба отдали педагогике больше сорока лет. Наша миссия как артистов – не просто исследовать мир какого-то композитора в одиночку, но вовлекать в этот процесс публику. Показывать и учить. И, возможно, самому учиться у слушателей. Я не музыковед, нет. Но я фанат формата «смотри и узнавай».
Стержень моего репертуара – это, по сути, путешествие в историю музыки. Понимание того, какие этапы формирования за последние двести лет проходила опера, которую принято называть популярной. В ней видна линия преемственности, школа. Моцарт перевернул все. Пришел Россини. А потом они вместе – переплавив европейский опыт, впитав все лучшее – создали французскую grand opéra. А если копнуть глубже, можно разглядеть и ответвления, поджанры, отпочковавшиеся от этого мощного ствола для самостоятельного существования.
ШВХ Многие певцы мыслят карьерными стратегиями: каждая роль работает на имидж, на то, какое впечатление она произведет на публику. А ваш выбор ролей – это скорее кураторское высказывание: вы словно ведете диалог через столетия, связывая Моцарта, Россини и Вагнера в единую историю.
МС Мне никогда не нравилось быть пустым романтическим героем, поэтому я, собственно, и не стремлюсь петь Пуччини. Во многих веристских операх персонажи становятся пешками в чьей-то большой игре, и как актер я не испытываю к ним эмпатии. Впрочем, если говорить откровенно, моя карьера никогда не строилась по заранее начертанному плану. Скорее, это череда спонтанных решений: предложение – и мой ответ: «Не знаю, давайте попробуем и посмотрим, что из этого выйдет». Однако за этим подходом стоял и внутренний критический отбор. Множество партий, которые я с радостью спел бы, остались нетронутыми именно потому, что я не желал, чтобы мой дар свели к феномену, к исключительности ради исключительности.
ШВХ Вы заняты в нескольких легендарных постановках Отто Шенка в Вене: «Любовный напиток», «Кавалер розы», «Фиделио». Что значит для вас участвовать в спектаклях, несущих на себе отпечаток истории и великого имени?
МС Это высшая честь. Вена как город много значит для меня. В годы своего артистического становления я прошел здесь все испытания на прочность: пел в хоре, пел для туристов, выступал в Theater Akzent, во дворце Ауэрсперг. А теперь я выхожу на главную оперную сцену Австрии, да еще в этих исторических спектаклях… Быть хранителем традиции, нести этот огонь – особая привилегия.
Я человек прогрессивный, всегда смотрю вперед, но при этом глубоко уважаю все то, что сформировало нашу культуру. Именно поэтому мне доставляет такую радость участие в постановках Отто Шенка. Современной публике полезно видеть и «старые» спектакли – потому что, оглядываясь назад, мы можем найти там подлинную нетленную красоту.
ШВХ В «Кавалере розы» у вашего героя – итальянского тенора – партия крошечная, но какая благодарная! Как в маленькой роли найти объем, чтобы она выглядела не вставным номером, но была драматургически обусловлена?
МС Штраус здесь откровенно иронизирует над итальянской вокальной школой – и я это знаю не понаслышке, потому что пять или семь лет пел в основном в Италии. Там есть особая порода исполнителей: они являются на репетиции с невинным видом, задавая вопросы: «А кто меня введет в роль? А репетировать действительно нужно? Знаете, я просто ужасно голоден, а на рынке сегодня такая распродажа, может, я уйду пораньше?..» Ты репетируешь с ними неделями, они – ноль внимания, а потом выходят на сцену, и ты замираешь: «Боже правый, это гениально! Как такое возможно?» Когда знаешь эту подоплеку, этот типаж, то в спектакле вкладываешь все это понимание в крошечную роль – и получаешь истинное наслаждение!
ШВХ Вы пели в легендарной постановке «Фиделио» Отто Шенка… Говорят, вы были последним Флорестаном?
МС Да, это так. Честно скажу, когда думал о тех гигантах, кто выступал в этой партии в последние полвека, мне становилось немного не по себе. Но в то же время – это удивительное чувство: мы привыкли поклоняться легендам, и когда выбор пал на меня, я вдруг осознал, что достиг какого-то уровня, о котором и не догадывался. Ощущение, знаете, окрыляющее.
Я стал тем чудаком, на которого, кажется, и ставят. Режиссеру мерещится какой-то образ, и он восклицает: «Майкл же сможет изобразить нечто подобное!»
ШВХ Как певец, скажите: какой подход режиссера – бережно-традиционный или дерзко-экспериментальный – позволяет вам раскрыться по-настоящему? И в какой момент приходит понимание, что в постановке и вокальный ансамбль складывается, и режиссура идеально подходит?
МС Обычно все уже ясно на предварительной презентации. А потом – первые дни работы с режиссером: готов ли он принять твою пластику, твой подход, или жестко стоит на своем: «Нет, только так»? Все это видно. Мне, в общем, везло, и спектаклей, в которые я не верил, встречалось немного – в основном в берлинские годы, когда приходилось просто стискивать зубы и делать свое дело. Но последние лет пятнадцать сложилась другая ситуация: я стал тем чудаком, на которого, кажется, и ставят. Режиссеру мерещится какой-то образ, и он восклицает: «Майкл же сможет изобразить нечто подобное!» И постановки одна за другой рождаются уже с мыслью обо мне как исполнителе. Что, как ни крути, довольно странно.
ШВХ Вена – город вашего музыкального становления. Оглядываясь назад, было ли в пребывании там нечто такое, что до сих пор определяет ваше творчество?
МС Если говорить начистоту, Вена сделала меня тем, кем я стал. По-хорошему я прожил здесь всего пять лет, выучил немецкий, но подлинной школой был для меня Хор Арнольда Шёнберга – и сама атмосфера, неуловимое, но вездесущее присутствие музыки. Я и прежде много читал о Вене, о ее великой истории. Но только здесь начинаешь по-настоящему понимать, насколько сильно влияет музыка на само устройство венской жизни. Довольно любопытный факт: каждый вечер здесь идет больше оперных спектаклей, чем в любом другом городе мира. Я уже не мыслю себя отдельно от Вены. Все, чему я научился в те годы – моцартовская школа, шубертовские Lieder, – стало фундаментом, на котором я могу возводить что угодно.
ШВХ Венская публика славится своей приверженностью традициям. По-вашему, есть ли что-то, от чего ей пора отказаться?
МС Вена сегодня чуть ли не последний оплот в немецкоязычном мире, где сохранилось подлинное, почти религиозное фанатичное отношение к опере. После спектакля можно еще час подписывать программки, общаться с публикой. В других местах такого уже не застать. Когда ты внутри этой жизни, поначалу принимаешь такое внимание как данность. Но стоит уехать, сравнить и сделать выводы, потом вернуться – и тебя снова накрывает этой любовью. Удивительно.
Мне кажется, что истоки этого явления и в том, что опера в Вене доступна решительно каждому – независимо от толщины кошелька. Я сам, будучи студентом, перебивавшимся с хлеба на воду, ходил в театр именно благодаря доступности билетов. Те, кто день за днем терпеливо стоит в очередях на галерку в Staatsoper, – они и есть подлинные фанаты, чья любовь к искусству неподдельна. Сама идея сделать билеты на спектакль дешевле похода в кино дарит человеку встречу с прекрасным, а такая встреча способна перевернуть жизнь. Вот что я ценю превыше всего.
От чего отказаться? От пуризма и снобизма, от убеждения, что опера – элитарное искусство. В этом есть забавный исторический парадокс: в прежние времена лишь ничтожная часть венцев принадлежала к высшему свету. Остальные – такие, как я, – убирали навоз с мостовых. Никакие не аристократы. Сегодня же иные прячутся за фасадом «я выше по положению», это видно в некоторых залах, среди части любителей Lied и оперы – hochnäsig, нос задирают! Иметь вкус – прекрасно. Но ставить себя выше других – отвратительно.
ШВХ Заглядывая в будущее, какие партии вас по-настоящему интригуют?
МС Года через два у меня будет «Отелло» Верди. Чрезвычайно привлекает перспектива погрузиться в вердиевский мир: Эрнани, Яго, Отелло… Надеюсь всерьез исследовать эти характеры. Верди ведь стал той нитью, что связала театральную условность с человеческой правдой, предвосхитив веризм, – при всей своей стилистической безупречности он выбирал сюжеты, близкие каждому. А характер Яго вообще благодатный материал для увлекательной работы.
Веду также переговоры насчет Корнгольда. Я преклоняюсь перед ним, перед его музыкой, но его оперы требуют поистине грандиозной реализации. Оркестр в полторы сотни музыкантов – и это часто непреодолимое финансовое препятствие.
Летом в Экс-ан-Провансе пою Императора в «Женщине без тени». Снова Штраус. Мне безмерно близка его тематика. Его успели объявить анахронизмом как раз в ту пору, когда он покорял Вену, но психологическая глубина в «Женщине без тени», само либретто, архитектоника – все это умопомрачительно сложно. Он был столь же глубок, как Вагнер. Либретто он не писал сам, но, положа руку на сердце, Вагнеру, возможно, и не помешал бы редактор… То, что гости норовили задремать над тарелками супа, пока он разглагольствовал о собственном гении, должно было его насторожить. А гений Штрауса для меня вне всяких сомнений.
