События
Придя в Мариинский хореографом, Вячеслав Самодуров с порога взялся за музыку умную – Symphony in C Игоря Стравинского. Спектакль поставил, а попутно выяснил сам для себя и рассказал в интервью, что умность симфонии – связи между частями, сквозное развитие, хитрые соотношения частей и целого – ему не нужна. Самодурову хотелось работать с фрагментами, зарисовками и сценами, не утруждая себя вечно-насупленными вопросами крупной формы. Хозяин – барин, тем более в условиях острой хореографической недостаточности. Музыкой для его следующего спектакля были выбраны «Хороводы», концерт для оркестра Родиона Щедрина. И, кажется, не зря.
«Хороводы» – оркестровый Щедрин-постмодернист at his best. В концерте важен не столько сам музыкальный материал (псевдонародные попевки и пастушьи наигрыши), сколько манера его организации. Музыка строится на контрастных неожиданных сопоставлениях. Напевная мелодия может резко оборваться и смениться подобием энергичной токкаты, а посреди фразы может поперек всей логики возникнуть пауза или «квакнуть» загулявший тромбон. Куски контрастной музыки соединяются друг с другом, как кадры в кино: взять пленку, разрезать, склеить скотчем. Так же и с оркестровыми фактурами. Духовые, струнные и ударные, которые у Щедрина традиционно нагружены работой, соединяются друг с другом во всевозможных комбинациях так, что итоговая звуковая картина напоминает рябящую поверхность озера, где бегают водомерки, плавают лягушки и скачут блинчики, запущенные крестьянскими детьми из камышей. Щедрин здесь настоящий, он не пытается делать того, что не умеет: писать длинно и умно, как Вайнберг, строить сложно, как Шостакович. Он делает то, что делает лучше всех, – остроумно и органично соединяет теплое с мягким.
Самодурову все это только на руку (или на ногу?). Цепочка контрастных музыкальных фрагментов – вроде бы ровно то, что заказывали. Никаких тебе взрослых симфоний, архитектур и крупных форм. Можно безнаказанно сделать хореографический винегрет, и никто из заумных критиков ничего не сможет тебе предъявить. Но здесь практика расходится с теориями и гипотезами, как, на наше счастье, часто бывает в балетном мире. Освобожденный от гнета больших задач, Самодуров перестает спешить и валить все в одну кучу. Он не стесняется заставлять артистов время от времени просто стоять на сцене или тусоваться на месте – это, парадоксально, не рушит динамику, не создает провалов, а удивляет и фокусирует внимание, как щедринские синкопы. Дозирование движения, пожалуй, самая важная хореографическая находка «Хороводов», то, что когда-то у хореографа было (в «Вариациях Сальери», к примеру), но куда-то потерялось в длинной череде экспериментов, стилизаций, подражаний и переосмыслений собственной идентичности. У Самодурова, в отличие от многих современников, нет проблем с плотностью хореографического текста: в связках движений он старается сделать все и больше. А потому, когда к изобретательности добавляется чувство меры, художественный результат, кажется, сильно выигрывает.
Парадоксально и то, что, говоря о фрагментарности и эпизодичности, Самодуров делает гораздо более цельный спектакль, чем во многих его прошлых работах. Здесь есть единство замысла, намеки на развитие и эффектные кульминации, когда весь кордебалет выстраивается в круг и начинает водить хороводы (что может быть лучше!). Игривая свобода щедринской музыки будто превращается во внутреннюю свободу хореографа, которая помогает ему строить целое, а не разрушать. Самодуров не конструирует сложные искусственные чувства (в которых потом невозможно разобраться), ничего никому не доказывает, не упражняется в остроумии, а просто делает то, что чувствует, а главное – что умеет.
Труппа Мариинского, существующая в условиях почти полного отсутствия современной хореографии, постепенно срабатывается с самодуровской пластикой. Приятно удивляет прогресс Максима Изместьева и Ромы Гуделева, исполнивших со здоровой отвязностью главные мужские партии в двух премьерных составах. Скорость, свободу и хорошо контролируемую небрежность показала Александра Хитеева.
Сцена в спектакле огорожена забором толстых пластиковых камышей, пришедших из программных образов музыки «Хороводов». К внешнему виду зарослей, конечно, можно относиться по-разному, но функцию свою мало экологичные растения выполняют. В них можно затеряться, найтись, из них можно внезапно появиться, ровно как требует музыкальная драматургия. Камыши могут становиться гуще или, наоборот, разреженнее, выдвигать действие на арьер или рассеивать его по всему планшету сцены. Они, как и большинство элементов спектакля, обладают важным качеством – функциональностью.
Если в «Танцсценах» отдельные удачные моменты можно было выделить только с оговорками, жалобами на тяжелую жизнь и ссылками на грудь в орденах, то «Хороводы», кажется, удались полноценнее. Спектакль есть за что хвалить – без льгот, скидок малоимущим и поправок на пенсионный возраст.
