События
Еще совсем недавно хореографа в нашем стране называли Нахарином – но теперь модно как можно более точно воспроизводить иноземные имена, непроизносимая в оригинале буква h исчезла – и мы смотрим спектакль Наарина. С творчеством знаменитого израильтянина Москва и Петербург познакомились не вчера – еще в 2004 году Batsheva Dance Company показывала в столице его «Анафазу» – тогда Наарин мгновенно влюбил в себя нашу публику, устроив сеанс (как бы) потешной психотерапии, а его танцовщики вытаскивали на сцену зала «Россия» зажатых зрительниц, некоторые из которых вдруг кидались в пляс с отчаянием героя Юрия Богатырева в фильме «Родня». Потом на разные фестивали приезжали Hubbard Street Dance Chiсago и труппа из Познани, в репертуаре которых были работы Наарина, и, наконец, восемь лет назад балетная труппа МАМТ имени К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко выучила, с блеском исполнила и закрепила в репертуаре «Минус 16». (Танцовщики снова таскали дам из зала на сцену, но публика уже была подготовлена и получалось по-настоящему весело).
История сотрудничества Дианы Вишнёвой с Охадом Наарином началась в Эдинбурге: приехав на гастроли с Мариинским театром, балерина пошла смотреть «Хору» в исполнении труппы «Батшева», что выступала рядом на фестивале. Потом – случайная встреча в аэропорту, знакомство – и вот уже Диана летит к Наарину, чтобы осваивать изобретенный им стиль «гага». Она признается, что в тот момент вообще еще не понимала, чем будет заниматься, но включилась, присвоила эту пластику, та вросла в ее мышцы – и очень помогла Диане восстановиться после появления на свет ребенка. Ее личным торжеством стал дуэт B/olero на сильно трансформированную музыку Равеля, который десять лет назад поставил Наарин для нее и парижской этуали Орели Дюпон, – его показали тогда на Context в Москве. И вот теперь – новый триумф. Не исполнительский (сама Вишнёва в «Хоре» не участвует), но продюсерский: балерине в нынешнее время, когда нашим менеджерам отказывают практически все мировые знаменитости, удалось договориться о постановке спектакля для ее труппы, которую собрали три года назад и которая называется так же, как и фестиваль, – Context. В ней четырнадцать артистов, в «Хоре» задействованы одиннадцать, но начиная с января под руководством ассистентки Наарина Чен Агрон учили текст все – по ходу эксплуатации спектакля (а он станет репертуарным, и уже объявлены новые показы в Москве в апреле) исполнители будут подменять друг друга. За неделю до премьеры в Москву должен был прилететь сам Наарин, чтобы окончательно вычистить и довести до ума спектакль, но у американских и ближневосточных политиков были иные планы на эту неделю, и все полеты отменили.
Спектаклю «Хора» семнадцать лет, это один из самых известных спектаклей Наарина. Он был поставлен в честь дня рождения его матери, которая любила наигрывать на фортепиано тему из «Прелюдии к послеполуденному отдыху фавна» Дебюсси – и в фонограмме отчетливо слышна эта томная мелодия. Как и несколько других, очень знакомых, Наарин собрал воедино композиции классика электронной музыки Исао Томиты, созданные им под впечатлением от сочинений XIX и ХХ века. Какие-то треки использованы в полном размере, иные – краткой цитатой. В комплекте – «Катакомбы» Мусоргского, увертюра к «Тангейзеру», песня Сольвейг, темы из фильмов «Звездные войны» и «2001 год: Космическая одиссея», ну и «Полет валькирий». Несколько мелодий в обработке Томиты изменились почти до неузнаваемости, некоторые (особенно фавн и Сольвейг) кардинально себя преобразить не позволили. Полная фонограмма звучит шестьдесят минут – соответственно, столько же идет спектакль. Наарин подчеркивает, что у названия его работы несколько смыслов; то, что по-испански hora – «час», один из них.
Главная отсылка все же не к продолжительности. Хора – круговой танец из южной и восточной Европы, в 1930-х перекочевавший в Израиль вместе с репатриантами, сначала обосновался в кибуцах (откуда родом и сам Наарин, он появился на свет и рос в кибуце Мизра, в ста сорока километрах от Иерусалима), а затем стал появляться и в городах, но уже как отчетливо свадебный танец. При этом в спектакле Наарина артисты встают в круг один-единственный раз и очень ненадолго: много чаще разнонаправленное движение происходит в маленьких группах, зачастую оно вообще кажется хаотичным, никакого строгого «кругового порядка». Важно, что этот спектакль – о внутреннем единении, не о внешнем. У каждого человека собственная судьба, каждый получает свое движение, но все вместе проживают судьбу страны и двигаются в едином стиле. «Хора» – именно об этом.
Ну и еще про связь родства, конечно. «Хорэ» на иврите – «родитель», и для постановки спектакля был важен не только солидный юбилей мамы хореографа, но и тот факт, что его жена в тот момент ждала ребенка.
Спектакль идет практически без декораций. Ярко-зеленая стена (то ли плодородные поля кибуцев, то ли зеленый экран, на фоне которого киношники обычно снимают всяческие трюки и приключения), вдоль всей стены – длинная низкая лавка. На нее присаживаются те артисты, что в конкретный момент не танцуют, – никто не уходит в кулисы в течение всех шестидесяти минут. (Что логично: если спектакль про общую жизнь, то куда ты от нее уйдешь? Сделать это можно только раз, в самом конце.) Соло, дуэты, маленькие ансамбли представляют нам калейдоскоп настроений – от мечтательной влюбленности до подросткового гыгыканья, от отчетливой тревоги до беспричинного и все же заразительного восторга. Это, наверное, не очень глубокий спектакль – Наарин не прописывает в нем трагедий, что все же являются неотъемлемой частью каждой жизни, но это спектакль блестящий. Вот буквально – как вода, бегущая по камням под ясно-солнечным небом, – искрится и воспевает жизнь как таковую.
Техника «гага», изобретенная Наарином еще в прошлом веке и взятая на вооружение чаще педагогами и терапевтами, чем хореографами, предлагает танцовщикам дружить с собственным телом. Отменить насилие в тренинге как таковое – и для людей, привыкших к традиции классического балета, это звучит чрезвычайно странно. Перестать выстругивать свое тело под давно установленные (и фантастически высокие) стандарты? Нет, полюбить себя – дело святое, но что ж на сцене-то будет, кто это станет смотреть? Но вместо ожидаемого недоброжелателями упражнения самодеятельного кружка мы получаем чрезвычайно интенсивное шоу, в котором возможности первоклассной (а народ отбирали три года назад со всей России) труппы использованы на сто пятьдесят процентов. Декларируемая свобода Наарина – это летящие мышцы, мгновенные развороты, устанавливаемые – кажется, прямо на глазах, хотя импровизации в спектакле минимум – контакты. Пластика, порой отсылающая к ранним модернисткам, а иногда – будто ликвидирующая кости в конечностях, превращающая человеческое тело в ветер и реку одновременно. Если для нас привычен танец как победа человека над телом, триумф воли, то во вселенной Наарина танец становится знаком того, что тело – друг артиста, воевать с ним не надо ни в коем случае, и оно начнет работать так, что небольшой зрительный зал (премьеру показывали в Театре имени Ермоловой, планируются спектакли в Театре Наций) будет вопить по-стадионному и встанет в овации.
