Персона
ГА Начну с обсуждаемого высказывания Тимоти Шаламе: «Я не хотел бы работать в балете или опере или заниматься чем-то таким же, что мы продолжаем поддерживать на плаву, а на самом деле это уже никому не интересно». Что ответит человек, в свое время отдавший предпочтение опере, а не карьере рок-звезды?
ЙД Я думаю, он сказал это в контексте дискуссии и, вероятно, пытался сострить. Я и сам, бывало, говорил глупости, когда пытался казаться смешным. Его мама и сестра работали в Нью-Йоркском балете. Иногда люди принижают то, откуда они родом, из какого окружения, потому что по какой-то причине боятся этого или отрицают. Думаю, это скорее говорит о нем самом, чем об актуальном состоянии оперы или балета. Если бы его спросили всерьез, он, возможно, и сам бы не поверил своим словам – что называется, «с языка сорвалось». Но тем, кто может с ним согласиться, я бы ответил так: опера – это термин для определенного вида и выражения классической музыки на сцене, и она существует гораздо дольше, чем кино. Часто это искусство ошибочно ставят в один ряд с Netflix. Но посещение оперы или балета требует от публики гораздо более глубокого взаимодействия. Это как чтение романа в сравнении с журналом. Вы можете прочитать журнал, получить информацию и выбросить его. Газету тоже выбрасывают. А к роману вы возвращаетесь, перечитываете и думаете о нем всю жизнь. Опера не обязана поддерживать свою популярность. Я считаю, как только вещи становятся массово востребованы, они перестают быть глубокими и серьезными. Вы можете сходить в оперу, и это не подействует на вас сразу, но через пару дней или даже через полгода вы поймаете себя на мысли, как она вас изменила. С Netflix или киноновинками такое случается редко, разве что старые фильмы оказывают на нас интеллектуально-эмоциональное воздействие такой силы.
В ситуации с Шаламе кроется опасность: все это произошло и разлетелось в интернете. Пользователи пытаются опровергнуть его слова вместо того, чтобы отложить смартфон и почитать книгу или сходить в оперу. Шаламе прав в том, что касается бизнеса: опере как искусству тяжело тягаться с Голливудом. Но нам, артистам, нужно просто игнорировать такие комментарии и делать свое дело, не ожидая немедленного результата или огромных гонораров. Однако нам известно множество оперных названий, многие из них относятся к другим векам и эпохам. Они и в будущем будут на афишах. А кто вспомнит о работах Шаламе через пятьдесят лет – это вопрос открытый.
ГА Мне показалось, что это все прозвучало как подростковый протест. А вот многие люди из музыкального театра почувствовали себя и свою работу по-настоящему обесцененными.
ЙД Знаете, я не так часто хожу на балет, но всегда поражаюсь, как они это делают. Тот факт, что они годами оттачивают свое мастерство, уже заслуживает восхищения. Так что такие дерзкие комментарии никак не повлияют на мнение тех, кто придет в оперу сегодня. Это культурный релятивизм. Половина аудитории в зале даже не знает, какие роли воплотил на экране этот молодой актер. Мы сами решаем, что именно представляет для нас ценность.
ГА Ваш Оберон во «Сне в летнюю ночь», здесь, в Королевском театре, очень запомнился. Многие не могли поверить, что это Бриттен.
ЙД О, это такая прекрасная музыка! У Бриттена большие связи с Россией, кстати говоря. Я, например, исполнял в Москве «Смерть в Венеции» с Геннадием Рождественским.
ГА Музыка Бриттена не такая сложная, как у Шёнберга или Берга. Ее достаточно легко и приятно слушать.
ЙД Бриттен гениально писал для любителей и для детей. Он не делал музыку простой – ритмически она сложная, над ее исполнением надо работать, но удовлетворение от работы над ней имеет еще и интеллектуальную основу. Я вырос на хорах Бриттена, это было круто!
Оберон и Титания – это тени, духи, присматривающие за миром людей.
ГА О чем вообще эта сказка для сегодняшнего зрителя?
ЙД Во «Сне в летнюю ночь» много слоев. Для шекспировской аудитории Титания была некой аллюзией на Елизавету I (Королеву-девственницу), а Оберон, возможно, на графа Эссекса. Ремесленники, конечно, сатира на театральные труппы того времени (на конкурентов самого Шекспира). Но многое из этого исторического контекста мы уже не можем уловить, шутки или остроты в адрес людей или обстоятельств того конкретного дня навсегда останутся для нас скрытыми – их моментально схватывала шекспировская аудитория, зритель узнавал на сцене своих современников, сплетни и даже известные «реплики недели», которые обсуждались тогда, как сейчас – неудачное высказывание Шаламе. Бриттен сократил шекспировскую пьесу и огранил музыкой. Опера возвышает этот сюжет. И сейчас уже его интерпретация, конечно, зависит от оперного режиссера. В Берлине «Сон в летнюю ночь» идет вообще без декораций – только персонажи, и это прекрасно работает. Бриттен в любом случае заставляет слышать Шекспира иначе. В постановке Английской национальной оперы все вышло очень мрачно, лесные феи были не милыми существами, а персонажами как из сказок братьев Гримм – зловещими и пугающими: у них соответствующие музыкальные партии, и мы слышим, что они довольно опасные создания, но и печальные, и меланхоличные одновременно.
ГА Ваш герой получился очень правдоподобным. Он по-настоящему ревнует, действует как реальный мужчина.
ЙД Да, мы обсуждали это с сопрано Лив Редпат – Титанией. Она сказала: «Когда я просыпаюсь от чар, я же должна быть в ярости на тебя!» Но они ведь не совсем люди, они метафоры. Для эпохи Шекспира многие нюансы, которые мы трактуем как сексуальный подтекст, например, казались просто комичными. У Шекспира в пьесе Титания и Оберон, будучи супружеской парой, припоминают друг другу романы с несколькими смертными мужчинами и женщинами, так что многое имеет право на существование, как и месть.
Я лично думаю, что Оберон и Титания – это тени, духи, присматривающие за миром людей. Я как-то сказал на репетиции, что Оберон – это либидо. Он входит в спальню и дает силу. Между супругами возникает конфликт из-за индийского мальчика: Титания приволокла человеческое дитя в мир фей и «усыновила», чего быть не должно. Она проявляет материнские качества, стремясь дать сироте дом и безопасность.
Есть версия, что этот мальчик – Купидон, а его прототип – слепой индийский ребенок, принц, подаренный в свое время королеве Англии. И вот борьба за него в пьесе Шекспира – это борьба за власть в целом и за власть в любви. И повод взглянуть на свою тень, на собственную теневую сторону, что как раз очень современно. В этом смысле на сцене мы видим наши собственные проекции и чувства.
Миру нужна и уродливость, и несовершенство, и тьма, и меланхолия. Если все будет красиво, станет скучно.
ГА Еще немного о вашем персонаже. Оберон – мастер манипуляций и невидимого наблюдения, при этом существо на грани двух миров. Как выражается в вашей вокальной партии эта двойственность – его волшебное и человеческое?
ЙД Начну с вокала. Эта роль значима для истории оперы, потому что в 1960 году Бриттен впервые вывел контратенора на оперную сцену (в XVIII веке были популярны кастраты, но это другое). Он услышал голос Альфреда Деллера – потусторонний, неземной звук – и понял, что это идеальный голос для Лесного царя. Голос контратенора для многих людей до сих пор в диковинку. Это наделяет персонажа таинственным ореолом. Но я всегда стараюсь через текст очеловечить Оберона.
ГА Вы Кавалер ордена Британской империи за заслуги в музыке. Ощущаете ли вы особую ответственность, возложенную на вас с этой наградой?
ЙД Это, конечно, большая честь. Система наград в Британии устроена так: кто-то должен тебя номинировать, писать письма о твоих заслугах, благотворительности или вкладе в искусство… Я же просто получил письмо от премьер-министра и был польщен. Награду мне вручал тогда еще принц Чарльз, нынешний король. Он учился в Кембридже в одно время с моим отцом, они вместе играли на виолончелях в оркестре. Я напомнил ему об этом, и он передал отцу привет. Моя мама не дожила до этого момента – она бы очень гордилась. Мой отец, как музыкант, отнесся к ордену спокойнее.
Я никогда не стану принижать эту систему. Например, встречи с королевой (Елизаветой II) всегда были особенными. Когда ты пожимаешь ей руку, ты думаешь: «Эта рука связана с Генрихом VIII, с Елизаветой I. Ого!» Это легенда, традиция.
ГА Ваш отец лично работал с Шостаковичем – и оба они пережили величайший кризис человечества в XX веке. Вы согласны с Достоевским, что красота спасет мир?
ЙД Нет. Красота часто является частью проблемы. Она поверхностна. Как мы уже говорили, мужчины часто выбирают красоту и привлекательность вместо сути. Миру нужна и уродливость, и несовершенство, и тьма, и меланхолия. Если все будет красиво, станет скучно. Сейчас мы идем к странной эстетике совершенства – интернет-катастрофе, которая постепенно перетекает в реальный мир. Великое искусство не всегда красиво. Грустные песни часто популярнее веселых. В сопереживании чужой боли есть своя красота.
