Мнение
Вот и еще пять лет прибавилось Сергею Сергеевичу Прокофьеву, чье 135-летие со дня рождения отмечается в нынешнем апреле. Человек он был особенный, выделявшийся и внешним видом, и манерой общения. «Как-то в солнечный день я шел по Арбату и увидел необычного человека. Он нес в себе вызывающую силу и прошел мимо меня, как явление. В ярких желтых ботинках, клетчатый, с красно-оранжевым галстуком. Я не мог не обернуться ему вслед – это был Прокофьев», – вспоминал Рихтер. Действительно, всем своим обликом, зафиксированным в печати, Прокофьев – плохой кандидат на бронзовение. Отношение к нему – неуспокоенное. Фигура его если не раздражающая, говоря совсем уж радикально, то уж точно постоянно будоражащая некоторое критическое сознание. Да и исполнительское, и слушательское. Об этом свидетельствуют результаты опроса, сделанного Евгенией Кривицкой и Антоном Дубиным вначале для аудиоподкаста «МузЖизнь в звуке». А теперь уже в текстовом формате обмен мнениями перешел на страницы журнала. Среди реплик – уникальный артефакт 2002 года: высказывание Валерия Гергиева после американских гастролей с «Семеном Котко» – кажется, он предвидел нынешний успех оперы в Москве.
 |
Филипп Чижевский, дирижер, художественный руководитель ГАСО России имени Е.Ф. Светланова |
Прокофьев для меня не целостен в своем творчестве. У меня и в принципе музыкальные предпочтения такие, что меняются от сезона к сезону. На сегодняшний день, наверное, мне интересны некоторые аспекты прокофьевской оркестровки, в частности, как он использует тубу – не только ее глубокий низ, но и средне-высокие частоты. Не так давно мы с Борисом Андриановым играли Виолончельный концерт ми минор Прокофьева, тридцатых годов, аскетичного звучания, и эта аскеза мне по душе. Именно ее я вычленяю для себя в первую очередь, не знаменитый мелодизм Сергея Сергеевича, хотя и он, несомненно, заслуживает внимания. Близок мне Прокофьев и брутальностью стиля, характерной, скажем, для Второй симфонии, которую мы с Госоркестром сейчас исполняем. Первая ее часть – настоящий хеви-метал.
Ценю у Прокофьева его пустоты, звучания «вневременных ноток».
Актуален ли сегодня Прокофьев или нет – не знаю. Возможно, слегка и «ускользает из-под ног». Лично моих. Но я очень люблю его Второй фортепианный концерт, а если говорить масштабнее – ценю у Прокофьева его пустоты, звучания «вневременных ноток». В музыке XX века, мне кажется, этого не так много. Композиторы, на мой слух, стремились максимально заполнять нотные листы. А вот эти пустоты Прокофьева, их оставление на бумаге для домысливания, додумывания исполнителями дорогого стоят.
 |
Валерий Гергиев, народный артист России, Герой Труда, руководитель Большого и Мариинского театров |
«Семен Котко» победил. Я не вижу равнодушных. Я не вижу людей, которые хотят уйти. А третий акт буквально убивает наповал. Совершенно гениальный акт, как по музыке, так и по своей сценической концепции. По трагизму характеров, как они прорисованы. Думаю, что «Повесть о настоящем человеке» не претендует быть документом такого же масштаба и такого же размаха, как третий акт «Семена Котко».
В «Повести о настоящем человеке» есть саркастический карандаш, который надо услышать.
Но это очень любопытный, провокативный, даже провокационный образ. Мы должны ответить себе на вопрос, поднимает ли композитор «лапки» перед государственной машиной, которая идет на него в случае, если он не будет считаться с ее интересами, двигаться параллельно этой государственной машине, которую создавал Сталин и его министры. Или все-таки в «Семене Котко» есть секретный код, секретный месседж – лирический ли, юмористический или саркастический. Я принадлежу к тем, кто считает, что и в «Кантате к 20-летию Октября», и в «Семене Котко», и даже в «Повести о настоящем человеке» есть вот этот саркастический карандаш, который надо услышать, а потом, может быть, и увидеть на сцене.
 |
Сергей Давыдченко, пианист, победитель XVII Международного конкурса имени П.И. Чайковского |
Парадоксальным образом Прокофьев и устоявшийся классик, музыка которого всегда будет актуальна, и фигура, отношение к которой продолжит быть живым, изменчивым. Особенно с учетом той безусловной данности, что его позднее творчество, как правило, воспринимается в четкой параллели с историческим контекстом. И как бы ни трактовался этот контекст кем-то из исполнителей, слушателей, исследователей творчества Прокофьева, для меня лично Сергей Сергеевич остается цельным композитором, какой бы ни оказывалась в тот или иной момент окружавшая его действительность. Достаточно продолжительное время из тройки русских композиторов XX века (Прокофьев, Шостакович, Стравинский) он был для меня на первом месте. Почерк Прокофьева уникален. Каких-то прямых его последователей я для себя не нахожу – сложно наследовать мелодии.
Социальный контекст – да, наверное, придает музыке большей понятности. Прокофьев, несомненно, отвечал тому времени, в котором творил. Однако при всех мрачных эпизодах тогдашней реальности всегда находил для своего творчества «оптимистичное зерно». Практически в каждом его сочинении оно присутствует в какой-то мере.
Повлияло ли кардинально на его музыку возвращение в Советский Союз? Разумеется, Пятая, Шестая, Седьмая симфонии были бы иными, если бы он остался за рубежом. Но мне все же кажется, что изменения стиля Прокофьева в большей степени были обусловлены динамикой развития его творческой личности. Композитору, тем более такому крупному, попадающему еще при жизни в историю мировой музыки, свойственно меняться, развиваться. Менялся и Шостакович, СССР не покидавший. Что общего между его ранней эклектикой и поздними алогизмами? О Стравинском, уехавшем еще до революции, и вовсе молчу: целая коллекция стилей, виртуозные пробы непохожих эстетик. Задумываемся ли мы, слушая, где именно Игорь Федорович создавал то или иное произведение? При этом Прокофьев, меняйся он хоть множество раз, наиболее монолитен из упомянутой тройки, как мне слышится. Всегда и везде он оставался собой.
 |
Светлана Лаврова, композитор, профессор Санкт-Петербургской консерватории, проректор Академии Русского балета имени А.Я. Вагановой |
Музыка Сергея Прокофьева для меня актуальна всегда, и в первую очередь потому, что мне интересен особый опыт отношения Прокофьева с классикой и его путь к некоему не упрощенному, но все же более классическому стилю, который наблюдается в поздний период его творчества. Безусловно, мне кажется, что глубокое изучение личности Сергея Сергеевича и его композиторского пути необходимо просто для того, чтобы понять, как современному композитору жить сейчас и что делать, поскольку темы во многих случаях оказываются вполне общими.
Для меня, наверное, одним из самых актуальных сочинений Прокофьева является его цикл «Сарказмы». Когда-то я его играла. Радикальная музыка молодого Прокофьева, возможно, квинтэссенция новаций, которые он мог предложить. Его более поздние сочинения для меня не менее значимы. Разумеется, мне очень близка его балетная музыка – и «Золушка», и «Ромео и Джульетта».
Интересно, что Прокофьев, как мне представляется, мыслил по большей части пластичными фигурами, и в этом смысле его музыка, конечно же, взаимосвязана с хореографией. Сегодня он, вероятно, даже особенно актуален, поскольку сочинял определенные пластические жесты, которые в его музыке угадываются и ощутимы. Неудивительно, с учетом сказанного, что одно из моих любимых сочинений Прокофьева – музыка к кинофильму «Поручик Киже», ставшая в какой-то момент балетом.
Что для меня столь же важно: Прокофьев всегда возвращался, в том или ином виде, к своим более ранним произведениям. Порой менял их жанр. Все время отталкивался от своего прежнего творчества, приходя к чему-то для себя новому и интересному.
 |
Анна Ромашкова, композитор |
С музыкой Прокофьева меня связывают долгие и, можно сказать, сложные отношения. В детстве он был одним из моих самых любимых композиторов. Больше всего в этой музыке я любила яркость образов, рельефность, какую-то особенную упругость и энергичность. Меня как ребенка-композитора привлекала смелость его музыкального языка. То, как он бесстрашно использовал диссонансы, буквально швырял их слушателям в лицо. То, какие фактуры изобретал: они казались мне тогда очень свежими, интересными, необычными. Я хотела в своих сочинениях делать так же, быть такой же смелой и бесстрашной. Меня завораживала его Седьмая симфония, особенно ее начало, которое без лишних слов и без предупреждения опрокидывает нас в бездну бесконечности. Мне тогда казалось: зачем нужна вся остальная музыка в этой симфонии, если есть такие первые две страницы? Во время учебы в училище, когда я слушала и открывала для себя множество новых композиторов, интерес к Прокофьеву немного утих. Но мне очень нравилось исполнять его музыку. Помню, играла его «Мимолетности» и Вторую сонату.
Я тогда осознала, насколько самобытна его фортепианная музыка и как физически приятно, во всяком случае мне, ее играть. Как будто она задействует какие-то особенные комбинации мышц, приводя тело и сознание в приятный тонус. С возрастом музыка Прокофьева перестала быть мне близка, хотя я до сих пор нежно люблю некоторые фрагменты, вызывающие у меня ассоциации с моим детством и юностью. Кроме того, я много узнала о личности Прокофьева, и в какой-то момент это стало мне мешать воспринимать его творчество в отрыве от него самого. Тем не менее я всегда показываю своим ученикам его музыку. С кем-то мы инструментуем «Мимолетности», с кем-то разбираем и анализируем «Сарказмы». Без сомнений, Прокофьев – гениальный композитор, сложная и неоднозначная личность, а его музыка может очень многому научить.
 |
Ольга Русанова, музыкальный обозреватель «Радио России» |
Я бы хотела сказать слово в защиту Прокофьева. Недавно Валерий Гергиев назвал его «Чайковским XX века». Да, это действительно так. Наш величайший соотечественник Сергей Прокофьев внес грандиозный вклад в мировую культуру. Большую часть своих самых знаменитых произведений он написал, вернувшись в Россию в 1936 году и живя именно в нашем городе, в Москве – семнадцать лет, до самой смерти в 1953 году.
Здесь он написал самые известные балеты: «Ромео и Джульетту», «Золушку», «Сказ о каменном цветке». Оперы «Война и мир», «Семен Котко», «Обручение в монастыре», «Повесть о настоящем человеке». Пятую, Шестую, Седьмую симфонии, почти все кантаты и оратории, музыку к фильмам «Александр Невский», «Иван Грозный» и, наконец, «Петю и Волка». А что же мы, москвичи, воздали ли ему должное? Отчасти да. Есть музей-квартира в Камергерском переулке, есть памятник, есть две мемориальные доски на домах, где он жил.
Но нет ни улицы имени Сергея Сергеевича (ни в Москве, ни в других городах России, за исключением Донецка), ни большого концертного зала, названного в его честь. Залы его имени, кстати, есть только в филармониях Челябинска и опять-таки Донецка (напомню, что он родился в селе Сонцовка, которое сейчас находится в Донецкой области). Есть совсем небольшой Камерный зал Прокофьева в Мариинском театре. Я считаю, его имя просто необходимо присвоить Большому залу «Зарядья». Это было бы справедливо, красиво и достойно.
Проблема эта, конечно, комплексная. Она касается многих наших композиторов, связанных с Москвой. У нас нет улиц имени Чайковского, Рахманинова, Скрябина, Мясковского, Свиридова, Шостаковича, Щедрина. Зато в столичном районе Отрадное есть три композиторские улицы: Хачатуряна, Римского-Корсакова и Мусоргского. Как мы знаем, из них в нашем городе жил только Хачатурян.
На мой взгляд, было бы правильно сделать композиторский квартал по примеру актерского квартала на западе и юго-западе Москвы, где есть улицы Этуша, Ланового, Миронова, Раневской, Гайдая, Рязанова и многих других. Ведь в столице немало проектируемых проездов, так что возможности у городских властей для этого есть.
 |
Арсентий Ткаченко, главный дирижер БСО имени П.И. Чайковского |
Для меня феномен Прокофьева не только в его мелодизме, но и в сочетании инструментов. Считаю вершиной творчества Прокофьева балет «Золушка». Посмотрите, как он использует ансамбли инструментов, кто с кем играет, и какие краски он достает! Похожие вещи я вижу в «Ромео и Джульетте», в операх, в меньшей степени – в симфониях.
Притом мы знаем, что он часто писал только клавиры, дирекционы. А потом его секретари за него, как я понимаю, расшифровывали и дописывали. Тем не менее Прокофьев для меня такой мастер оркестровки. Но, к сожалению, он к концу жизни из-за своих переживаний начал терять себя. Если мы посмотрим на его эволюцию, то к концу он немножко, говоря прямо, начал деградировать, упрощаться. Думаю, что это связано с борьбой за место первого композитора вождя.
 |
Александр Рамм, виолончелист, лауреат Премии Президента РФ для молодых деятелей культуры |
Прокофьев вознесен своим дарованием, своей гениальностью. Одно из моих самых любимых его сочинений – Симфония-концерт для виолончели с оркестром. Но я также восхищаюсь его балетами, операми, симфониями, концертами для других инструментов. Считаю его одним из величайших композиторов за всю историю музыки. И Мстислав Ростропович, думаю, со мной бы согласился: ведь именно поэтому он вцепился в Прокофьева «мертвой хваткой», практически жил какое-то время у него, вдохновляя на создание Симфонии-концерта, последнего крупного сочинения композитора. На титульном листе экземпляра, подаренного Ростроповичу, Прокофьев написал: «Моему соавтору». Это дорогого стоит.
 |
Алексей Рубин, художественный руководитель и главный дирижер ГСО Челябинской области |
Я открыл для себя Прокофьева довольно рано, мне кажется, это был третий или четвертый класс, когда я играл на фортепиано «Монтекки и Капулетти» из «Ромео и Джульетты». И с того момента стал одержим этой музыкой. Будучи постарше, сразу полюбил Седьмую симфонию, а вот Третья открывалась мне постепенно, как и Второй фортепианный концерт. Во Второй симфонии мне нравится тема с вариациями, очень поэтичная. Хотя, на мой взгляд, Прокофьев слишком все усложнил в этом сочинении, он и сам признавал, что это был апофеоз сложных конструкций в его музыке. Потом он стремился все-таки идти по пути упрощения.
Для меня Прокофьев – недооцененный, в целом его не так часто играют. Если мы посмотрим на исполняемость фортепианных концертов, то Третий звучит чаще, Второй – пореже. Первый концерт, самый доступный из пяти, как ни странно, играется еще реже – может быть, в силу того, что он одночастный, нужно его с чем-то компоновать, чтобы получилось отделение. Пятый концерт я слушал несколько раз, эта музыка достойна того, чтобы регулярнее звучать на сценах. Четвертый, честно, не вошел в число моих любимых сочинений Прокофьева.
Его огромное симфоническое наследие тоже исполняется нечасто. Обращаются к Первой, а вот Шестая, одна из самых гениальных во всем симфоническом репертуаре, мало востребована. Чаще в программы берут Пятую. Мне нравится в первой версии Четвертая симфония.
Особенность Прокофьева и в том, что он очень рационально распоряжался своим музыкальным материалом, «одевал» его в разные «одежды». Например, один вальс использовал в фильме «Котовский», другой – в «Евгении Онегине», затем они оба вошли в балет «Золушка», засверкав новыми красками.
К юбилею Прокофьева в Челябинской филармонии организован фестиваль. На открытии исполнялись «Скифская сюита» и Первая симфония; оба произведения можно, так или иначе, отнести к теме солнца. В Челябинске тоже много солнца, и оркестр – молодой, горячий, энергичный. Стараюсь делать как можно больше для популяризации музыки замечательного композитора.
 |
Александр Титель, художественный руководитель и главный режиссер МАМТ имени К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко |
Был ли Прокофьев заслонен Шостаковичем в России и Стравинским на Западе? У меня нет под рукой статистических данных об исполнениях и упоминаниях в прессе, но как-то даже не хочется этим пользоваться. Про заграницу не скажу, не знаю. Возможно, в последнее время Шостакович исполняется чаще, чем Прокофьев. Но это только предположение. А из того, что знаю про Советский Союз и Россию, не могу сказать, что его воспринимали здесь вторым номером. Достаточно вспомнить грандиозный успех «Ромео и Джульетты», вспомнить, что именно Прокофьева Эйзенштейн пригласил писать музыку к кинофильмам «Александр Невский» и «Иван Грозный». Это его должны были быть «Египетские ночи» и «Евгений Онегин» в Камерном театре у Таирова, его музыка к «Борису Годунову» у Мейерхольда. И никакому «второму номеру» это бы и не снилось. К несчастью, так сложились обстоятельства, что вслед за феноменальным успехом «Александра Невского», которого посмотрела вся страна, вождю не понравился «Иван Грозный». И так и не вышли готовившиеся к столетию с момента смерти Пушкина эти спектакли в Камерном театре и в театре Мейерхольда. Запретили.
Может быть, феноменальный успех Седьмой симфонии Шостаковича в разгар войны объясняется в том числе и тем, что она стала культурным символом сопротивления – исполнили ее и в Куйбышеве, и в Москве, и в блокадном Ленинграде, и транслировали по радио на весь мир. И тут же симфонию подхватили на Западе Леонард Бернстайн и Артуро Тосканини. Полагаю, такой отклик на ту страшную войну, такой мощный, глубокий, возвысил фигуру Шостаковича. Он явил понятный миру высокий гуманистический образ России, борющейся с фашизмом.
Музыку Шостаковича иногда можно спутать, например, с Малером. Музыку Прокофьева вы не спутаете ни с кем и никогда.
Возможно, такого масштабного антивоенного высказывания у Прокофьева не получилось. Но при этом он, безусловно, гений. Музыку Шостаковича иногда можно спутать, например, с Малером. Музыку Прокофьева вы не спутаете ни с кем и никогда. Он прежде всего великий, феноменальный лирик. Как и перед Пастернаком, задача, поставленная Господом Богом перед Прокофьевым как художником, была славить и благословлять красоту окружающего мира. Открывать ее заново. В первом акте «Войны и мира» есть невыносимо прекрасные вещи. Такие тонкие, изысканные, драматические… Боже мой, какая сцена в Отрадном, какой роскошный дуэт, какие хоры во второй картине, какой Пьер, какой вальс, какая шестая картина – там, где происходит попытка побега Наташи, и потом ее отравление… Это шедевр.
А нежнейшая лирика с насмешкой и улыбкой пополам в «Обручении в монастыре»… Этот воздух любви, юности и свободы, который там есть… Чудо.
Или «Огненный ангел», которого я не ставил, но очень хочу поставить. Или «Любовь к трем апельсинам», такая смешная, пародийная… Как много там слоев мировой и русской культуры отражено… Для всевозможных теоретиков, историков эта опера – наипрекраснейший образец и постромантизма, и постреализма, и постмодернизма, и одновременно насмешка над всем, начинающимся с приставки «пост…». А Первая симфония, а фортепианные концерты, «Золушка», «Мимолетности»… Не знаю, недооценен ли Прокофьев. Но то, что не переоценен, это точно.
