Константы Луганского

В изменчивом и пестром мире отечественной концертной жизни существует несколько имен-констант, словно бы не подверженных влиянию моды и времени, и к их числу, бесспорно, стоит отнести Николая Луганского. Посещение его концерта – тот случай, когда впечатления от события в значительной степени предсказуемы: Луганский неизменно консервативен, сдержан в манере поведения на эстраде, демонстрирует отточенное, рафинированное мастерство, а дверь в приватные эмоциональные переживания в его интерпретациях приоткрыта лишь слегка, и невидимая граница между пианистом и публикой пусть и не подчеркнута, но – вполне заметна. Определенная эволюция в этих условиях проявляется, пожалуй, лишь в выборе репертуара: помимо неизменного Рахманинова, который присутствует в каждом сезоне пианиста на протяжении всей его концертной жизни, Луганский в последние годы обращался периодически к Бетховену, Франку, Вагнеру, Мендельсону… На этот раз в программе родившиеся в один год романтики – «Детские сцены» и «Юмореска» Шумана противопоставляются 24 прелюдиям Шопена, прозвучавшим во втором отделении. Отметим, впрочем, что представленные в программе сочинения – не новые в репертуаре пианиста, а альбом с прелюдиями Шопена, вышедший еще в 2002 году, стал резонансным событием на творческом пути музыканта.

«Детские сцены» Шумана, открывавшие вечер, – сочинение, весьма обманчивое в своей простоте, в реальности же одно из самых проблемных для интерпретатора. Николай Луганский вполне закономерно не пошел по легкому пути умиления безыскусной наивностью, справедливо предпочтя взгляд взрослого, мудрого, пожившего человека на мир ребенка, – взгляд, впрочем, не слишком эмоциональный, скорее череда образов прошлого, трогательных и милых, но не вызывающих уже в душе сильного отклика. Характерна в этом контексте была интерпретация знаменитых «Грез» – необычайно тонко по оттенкам и деталям, с удивительным звуковым мастерством, но при этом парадоксально объективно, отстраненно, словно «на все пуговицы застегнуто». Это же направление было продолжено и в «Юмореске»: шумановская ирония, фантастика, холерическая эмоциональность уступили место аристократической сдержанности, закрытости, интровертности. В «Детских сценах» такой стиль трактовки казался вполне убедительным, но здесь уже вступал в некоторое противоречие с сутью музыки: вместо задуманного композитором калейдоскопа изменчивых образов и настроений – спокойное, отстраненное повествование мудрого человека, которое окружающие выслушивают с почтительной, сдержанной вежливостью. Безупречное мастерство пианиста, конечно, оставалось прежним, но словно не хватало дыхания жизни – яркой, конфликтной, интересной в своей непредсказуемости.

Во втором отделении пианист представил цикл прелюдий Шопена, и в разнообразии возможных подходов к нему избрал некий срединный путь. Начиналось все близко по модусу к первому отделению – как разрозненные, тонкие по деталям зарисовки отживших свое эмоций. Постепенно, однако, из этих фрагментов зарождался и живой, непосредственный порыв, особенно убедительный в своей трагической ипостаси: кульминациями стали мрачная, «похоронная» середина прелюдии ре-бемоль мажор и, конечно же, траурный марш прелюдии до минор, а завершилось все знаменитой прелюдией ре минор c ее рубинштейновским (пусть и сказанным по поводу другого сочинения) «ветром над могилами», прервавшимся тремя ударами набата, возвестившими о конце всего. Подарок публике в виде четырех бисов – четыре значимых для пианиста в настоящий момент автора: прозвучали сочинения Мендельсона, Шумана, Шопена (Фантазия-экспромт – как откровение) и, конечно же, Рахманинов – настоящее alter ego Луганского, главный композитор, творчество которого словно уже стало органичной частью внутреннего мира пианиста.

Предельно консервативная, отчужденная от бурь позиция Николая Луганского – в своем роде парадокс в мире современного фортепиано и сопоставима, может быть, лишь с феноменом Григория Соколова. Отсюда же – и корни столь преданного и почтительного восхищения им со стороны публики, которая обычно склонна покупаться на пустой блеск, принимая его за сияние граней алмаза; пианист же при всем своем безупречном мастерстве максимально далек от любого внешнего, экстравертного жеста. Искусство Николая Луганского для меломанов – сродни напоминанию о старых добрых временах, когда в художественном творчестве все будто бы было ясно, честно, спокойно и благородно. В реальной жизни уход от проблемных вопросов в самоограничение консерватизма оказывается в конечном итоге губителен, но в великой иллюзии искусства подобный эскапизм, кажется, возможен?

Николай Луганский:Нужно воспитывать в себе способность восторгаться