События
Из-за чего возникает желание переосмыслить что-либо, и как это сделать? Челябинская филармония уже не первый раз предоставляет обширный арсенал средств для ответа на эти вопросы. Проект «Бетховен. Переосмысление» стремится осовременить и задать новую рамку всем известным сочинениям композитора. И филармония не собирается останавливаться на достигнутом – цикл концертов продолжится в следующем сезоне. В программе уже заявлены премьеры Элины Лебедзе, Екатерины Хмелевской и Кузьмы Бодрова, которые дополнят Шестую, Седьмую и Четвертую симфонии Бетховена. Но в последнем концерте этого сезона художественный руководитель Алексей Рубин взялся работать со смыслами самого популярного (и самого опасного) сочинения композитора – Пятой симфонии.
Можно решиться на переосмысление, если кто-то другой подскажет, куда смотреть. По большому счету именно так и произошло с немецким композитором Максом Брухом. Когда он сыграл премьеру своего Первого скрипичного концерта, тот ему категорически не понравился. Тогда композитор обратился к известному исполнителю Йозефу Иоахиму за советом, после чего два музыканта еще два года дорабатывали произведение. Когда же Брух в последний раз показал скрипачу партитуру, тот увидел в ее заглавии слова посвящения «Йозефу Иоахиму в знак большого уважения». Исполнитель тут же зачеркнул последнее слово и написал поверх него «дружбы». Это было самое первое, но очень важное переосмысление концерта. Для него важно найти что-то родное, что-то близкое. И для солиста Никиты Борисоглебского оно нашлось: как поделилась ведущая концерта Евгения Кривицкая, в тот вечер в зале сидела мама скрипача, поэтому все исполнение стало негласным трибьютом ей. Хоть концерт считается «самым страстным» в четверке Бетховен – Мендельсон – Брух – Брамс, вместе с Государственным симфоническим оркестром Челябинской области у Борисоглебского получился очень изящный, в чем-то нежный вариант. Не плоский, конечно: в первой и третьей части коллектив и солист позволяли себе показать полную мощь инструментов. Но даже так это было сделано скорее мягкими пастельными красками. Особенно отличилась вторая часть – почти бетховенская. Если первая по замыслу композитора является оммажем Мендельсону, а последняя, с ее народными темами, – «Венгерскому» концерту самого Иоахима, то средняя отсылает к венскому классику. Она показывает его умиротворенную и созерцательную сторону. На концерте солист подчеркнул это очень выверенной и мечтательной работой со временем. Затянуть чуть больше – будет пошло; сыграть быстрее – неискренне. В этом же исполнении получилась неуловимая дымка мечты. Невольно задаешься вопросом: а точно ли это референс на Бетховена? Или же у нас о нем неправильное впечатление?
Можно решиться на переосмысление, если появится другой контекст. В другом свете даже само пространство может восприниматься иначе. А Алексей Ретинский – мастер работы с пространством: петербургский композитор уже не раз создавал в своих сочинениях звуковые миры и пейзажи. Вспомнить ту же Dreams of the Bird, переносящую в измерение снов, или …and the path widened, рисующую мрачную дорогу впереди. Как раз с последним во многом перекликалось премьерное сочинение Ретинского «Каденция для гобоя». Композитора зацепил небольшой мотив в репризе первой части Пятой симфонии, и он решил написать для него предысторию. Или, скорее, зарождение. Несколько итоговых бетховенских нот 35 минут выкристаллизовывались в лиминальном пространстве между симфониями. Сразу же после громкого мажорного аккорда музыка проваливается во вкрадчивое звуковое облако. Музыкальное ничего, без времени и направления. Изредка в нем мелькают обрывки фраз, мотивы инструментов. Лишь одного инструмента среди них нет – того самого гобоя. Он появляется только ближе к середине, но мотива у него нет. В звенящей тишине он раз за разом пытается найти заветную комбинацию – срываясь, запинаясь и надрываясь. Тут уже оркестр не выдержал и начал поддерживать солиста, подталкивая его вперед и направляя. Но вот в оркестре начал мелькать до боли знакомый четырехзвучный мотив. На его фоне гобой обретал уже привычную человечность и печаль, пока все не оборвалось доминантовым аккордом.
Самый сложный и трудный путь к переосмыслению – через изменение своего мировоззрения. Наверное, каждый знает Пятую симфонию Бетховена, и найти в ней что-то уникальное шансов почти нет. Во время репетиции Алексей Рубин вымерял каждый звук и паузу в музыкальной ткани. Вплоть до маллетов у ударника коллектив искал нужный оттенок и краску. Все для того, чтобы дать каждой части свой контрастный уникальный облик, как-то выделить исполнение из множества других. Но ко второму отделению, где звучала симфония, оркестру и его художественному руководителю можно было уже не искать в произведении что-то оригинальное – в лучших традициях кураторских проектов за них все сделали предшествующие произведения. Брух показал нам мечтательность Бетховена, Ретинский открыл в музыке человеческое начало. А сама же симфония стала торжеством возможности. Рубин вместе с симфоническим оркестром проделали большую работу по подчеркиванию подголосков. И если усиленное звучание гобоя в первой части можно списать на присутствие в программе «Каденции», то яркая флейта во второй части и тот самый крадущийся стук судьбы в финале можно объяснить только переворотом концепции. В версии Челябинского оркестра Пятая симфония совсем не про преодоление через борьбу, а про открытость к неизвестности. Удобно думать о том, что знаменитые четыре звука предрекают несчастье, но знать это наверняка невозможно, если не открыть дверь. На протяжении всего исполнения гобой и медные духовые не ругаются, а дополняют друг друга. В интерпретации Алексея Рубина музыка скорее предлагает поразмышлять: концерт Бруха кажется романтичным эстетизмом, но является благодарностью друзьям и коллегам; «Каденция» Ретинского кажется поиском через боль, но является зарождением человечности. Стук судьбы в дверь кажется предзнаменованием, но, может быть, это просто приглашение выйти наружу?
