Персона
Певица Надежда Павлова (НП) в последнее время предлагает самые неожиданные повороты своих художественных интересов. То она проникновенно споет Татьяну в «Евгении Онегине», то с невиданным блеском «оторвет» арию Семирамиды из одноименной оперы Россини, то, еще того пуще, вложит все свое понимание глубин человеческой природы, взявшись за финальную сцену из «Саломеи» Рихарда Штрауса. При этом в «Сказках Гофмана» Оффенбаха она по-королевски виртуозно очерчивает портреты всех трех героинь. Что рассказывает примадонна, солистка Пермского театра оперы и балета, о своих дерзаниях и свершениях, записал Алексей Парин (АП).
АП Мы с вами встречаемся сегодня в Пермском театре, в котором в свое время при постановке «Травиаты» вы совершили, можно сказать, героический поступок – остались во всеобщей памяти меломанов. Ваша великая карьера началась с этого спектакля. Давайте поговорим про вашу работу с Робертом Уилсоном.
НП Необычная работа с нетривиальным режиссером, нестандартное поведение на сцене. Сначала, честно, мы не понимали, что делаем. В какой-то момент я себе сказала, что просто буду делать сложные телесные упражнения, не задавая лишних вопросов.
АП А разве Уилсон вам подноготную не объяснял?
НП Он приехал гораздо позже. Сначала с нами работали ассистенты. Потом нас всех рассадили: хор, миманс, солистов – широким полукругом (как в этих американских церквах). Уилсон долго молчал, опустив голову. Так мы сидели минут десять. Устали, начали смеяться… Тогда Роберт поднял голову и произнес: «Good morning». А затем стал настраивать людей, объяснять. У меня сложилось впечатление, что он нас в это время заполнял энергией. Я толком не помню, что Роберт говорил, но после встречи с ним было ощущение наполненности. Особенно мне запомнилась его фраза: «Ты должна все чувствовать спиной, именно спиной, чтобы немножко приподнимались волосы. Я не должен это видеть, но ты должна это чувствовать».
АП Я помню ощущения, поскольку видел все три премьерных спектакля. Из солистов только вы были уникальны. Наверное, еще важно и то, что музыкальным руководителем был Теодор Курентзис. Ведь Теодор тяготеет именно к таким режиссерам – непсихологическим. Но вы же с Теодором еще до этого работали.
НП Мы вместе делали «Дон Жуана», которого ставила аргентинка Валентина Карраско из команды La Fura dels Baus. Классный спектакль. Во многом провокационный. Я порой по нему скучаю. Первая наша с Теодором была работа.
АП Там мелькали вещи спорные, как обычно выражаются.
НП С Карраско было весело работать. И мне нравится, что у человека есть четкая идея. Она абсолютно знала, чего хочет. И шла на какие-то предложения певца. То есть если ты предлагал свои ощущения и свое ви́дение, то она часто принимала. Мне импонирует, когда режиссер и артист взаимодействуют друг с другом, создают образ вместе.
АП Расскажете подробнее о работе с Теодором? Важная страница вашей жизни. Я думаю, он повлиял на ваше понимание музыки в общем плане.
НП Теодор научил меня быть гибкой, мобильной, быстро соображать, не бояться выражать свое мнение. Певец должен иметь свое мнение, оно должно быть убедительным. Надо пытаться увидеть в нотах больше. Не бояться и не стесняться себя, своего внутреннего посыла. Курентзису понравилось во мне то, что я не стеснялась скрывать свой «внутренний голос». Хотя многие ведь говорят, что Теодор подавляет?
АП Это распространенная точка зрения.
НП С «Травиатой» у меня сложилось ощущение, что я знаю произведение досконально. Но когда выходишь на сцену, а дирижер – Теодор, то понимаешь, что можно было не учить наизусть. Теодор все тебе показывает. И поет все слова, проговаривает их. У нас был удивительный случай. «Травиата» Боба Уилсона, бал у Флоры. И там до момента прихода Альфреда Виолетта долго сидит спиной в зал. Потом встает и поворачивается к залу. Не знаю, что со мной случилось, но у меня в голове – чистый лист! Стою и думаю, что же мне петь? Звучит проигрыш. А у Боба Уилсона положение глаз дается одно: только прямо, либо по диагонали, то есть ты никак не можешь посмотреть на дирижера. У меня там длинные накладные ресницы, я рискнула и только чуть-чуть их опустила, а Теодор все понял и мне губами утрированно подсказывает: «Alfredo, Alfredo!» Он по движению моих ресниц понял, что я забыла слова, представляете?!
АП Вскоре после «Травиаты» вы выступали несколько раз в Москве, пели в «Лючии ди Ламмермур» и Олимпию в «Сказках Гофмана». Мне это не понравилось, казалось недоделанным. А сейчас, какую бы партию вы ни пели, получается абсолютный шедевр. Расскажите нам про ваш «тернистый путь». Вы стали понимать, что у вас что-то не так, что вам надо расти?
НП Я согласна с тем, что на тот момент Лючия была, наверное, незрелая, невпетая. «Травиату» еще до Боба Уилсона я пела в других театрах и много раз! Сейчас Лючию по-другому пою. Я занимаюсь много лет здесь, в Пермском театре, с Медеей Ясониди. У нас, можно сказать, сложные семейные отношения… Мы любим друг друга. Спорим, приходим в восторг, ругаемся, но создаем музыку вместе. Я говорю всегда: «Медея, с тобой можно выучить всю партию за три дня». Человек несет колоссальные знания: по языкам, стилю, ощущению музыки.
Мне импонирует, когда режиссер и артист взаимодействуют друг с другом
АП Скажите, вы перед тем, как учить партию, слушаете ее в великих исполнениях – или не в великих?
НП Я всегда говорю, что мой кумир – Натали Дессей. Но даже у нее я принимаю какие-то отдельные вещи. Послушаю Дессей, а потом включу Патрисию Петибон. И тут мне больше что-то нравится.
АП Это значит, что вам певицы живые, поющие сейчас, нравятся больше, чем Сазерленд и Каллас?
НП Нет, что вы! Каллас – неприкосновенная богиня.
АП Если богиня, то есть у нее учиться нельзя?
НП Можно. И нужно. Могу сказать даже больше: сейчас, готовя «Норму», я слушаю именно Каллас. Раньше, когда я училась в консерватории, мне не очень нравился тембр ее голоса, а сейчас мне нравится все.
АП У вас был еще один взлет – Донна Анна в «Дон Жуане» Ромео Кастеллуччи и Теодора Курентзиса в Зальцбурге. Это великий спектакль, который мы все очень любим.
НП Я помню, все началось с того, что был устроен телемост, Кастеллуччи «вызвал к себе» всех трех женщин «Дон Жуана». Он говорил, что Эльвира – это женщина-мать, которая, как ласковая мамочка, беспокойная, заботливая, все время заботится о Дон Жуане. Церлина – это природа, страсть, почти животное начало. А Донна Анна – это женщина, максимально подходящая Дон Жуану. Греческий театр, все очень выпуклое, даже эксцентричное, в преувеличенном виде. Ну, в общем, греческая богиня. Мы дружно смеялись. И я поняла: нам это подходит. Мне вообще очень нравится работать с Ромео. Он произвел удивительное впечатление, какой-то нетипичный итальянец.
АП А в вашей Донне Анне, в большом пространстве в Зальцбурге, произошли какие-то изменения? Новый облик вам дал какие-то новые краски? Или вы музыкально оставались в том же образе, который раньше создавали с Курентзисом?
НП Моя душа развернулась! Эмоционально можно было больше выразить, чем в спектакле Уилсона. Но знаете, что я поняла у Уилсона? Ощущение скованности, «тело во льду», оно дает, наверное, даже больше эмоций в голосе, в глазах. Когда ты не можешь что-то показать телом, из тебя идет колоссальный эмоциональный посыл.
АП Кастеллуччи, наверное, не слишком подробен в психологии?
НП Он в первую очередь художник. В какой-то момент я поняла, что наши фигурки ему вообще не важны. Он часто сидит очень далеко в зале и внимательно смотрит – ему важна общая картина.
АП Нас, конечно, интересуют и два спектакля, которые вы делали с Дмитрием Черняковым, – «Ариадна на Наксосе» в Гамбурге и «Орлеанская дева» в Амстердаме. Черняков – глубоко психологический режиссер, который особой воли певцу не дает, наоборот, встраивает его в свои миллиметрово точные построения.
НП Знаете, почему легко работать с Митей? Он изначально на ту роль, которую «строит», берет человека, максимально подходящего во внутреннем плане. Поэтому у меня не возникало никакого сопротивления. На репетициях часто думала: «А что будет дальше? Как интересно!» Во мне просыпался азарт: Черняков так все обставляет, что ты безмерно удивляешься.
АП Признáюсь, когда я работал как драматург с Черняковым в «Дон Жуане», во время репетиций у меня нередко рождалась бурная реакция – я начинал плакать. Как будто становился свидетелем чуда. Возникала мизансцена, которая абсолютно точно проистекает из музыки, но она неожиданна, и ты поражаешься тому, как она появилась «из ничего».
НП Но он сам любит над этим подтрунивать. И смеется в голос.
АП В «Ариадне» дирижером был Кент Нагано. Как вам с ним работалось?
НП Ожидала от него большего. В силу его возраста, скорее всего. Но когда я приехала из Гамбурга, то уже начала готовиться к «Сказкам Гофмана». С Лизой Мороз. И в качестве эталонной записи выбрала постановку с Кентом Нагано.
АП В «Орлеанской деве» у вас невыигрышная партия. Ведь что такое Агнеса Сорель? Фигура сбоку. А у вас она блистает.
НП Это Черняков сделал. И там дирижер – мой родной человек, Валентин Урюпин, с которым мы начинали в Перми. Он здесь работал ассистентом Теодора. Я ему тогда говорила: «Валя, у тебя поют руки». У него руки как крылья.
АП В Нижнем Новгороде у вас в последнее время образовались две моцартовские роли – в операх «Похищение из сераля» и «Так поступают все женщины». Вы работали с Дмитрием Синьковским.
НП С Димой мы тоже друг друга давно знаем. Нас познакомил Теодор. Он тоже человек, который работает с дыханием, сам поет, понимает все тонкости и нюансы. Но, пожалуюсь: не всегда Дима прислушивается к моим просьбам, хотя мы всегда приходим в итоге к консенсусу. Он как ребенок, сам пытается найти нужное, но когда я пыталась ему подсказать какие-то вещи, он почему-то не хотел ко мне прислушиваться. И мне становилось очень обидно.
АП Но он ко многому в результате сам пришел. В последние два года показал себя как зрелый дирижер. Особенно ярко это показали симфонии Бетховена. Над Констанцей вы работали с режиссером Екатериной Одеговой.
НП Ну, с Катюшей хорошо работается. Мне она очень нравится как режиссер, человек. Только не хватало пространства: все-таки Пакгаузы для опер маловаты. Но, может быть, как раз «Похищение из сераля» нуждается в камерной сцене, ведь заняты всего пять певцов и один актер. У Кати получился дивный спектакль, уютный, интимный.
АП Констанца для вас была новой, а Фьордилиджи в опере «Так поступают все женщины» вы пели раньше.
НП С Курентзисом здесь, в Перми. Очень красивый спектакль. Там все оставлено нетронутым – исторические костюмы, декорации.
АП У Теодора очень интересная трактовка образа Фьордилиджи, она все равно оставалась центром в его спектакле. Подчеркивалась важность психологии каждого человека.
НП Да, а у Лизы Мороз в Нижнем самым главным был ансамбль, взаимное тяготение и отталкивание персонажей.
АП Ваше удивительное достижение – «Сказки Гофмана», там вы поете и играете все четыре роли!
НП Я вам честно скажу такое, в чем меня поймут прежде всего певцы. У меня поначалу родился спортивный азарт: смогу ли я, справлюсь ли со всем, зная, как ставит Лиза Мороз, – очень плотно, динамично? Я выбрала все самое трудное, но немножко адаптировала под себя. А работа с Димой Синьковским в «Гофмане» мне сильно помогла.
АП Он в этой работе предстал уже абсолютно зрелым художником.
НП Я ему могла что-то подсказать только по Олимпии, дальше мы уже творили вдвоем. Изначально, повторюсь, все было прозаично: спортивный интерес. Но дальше произошло втягивание в работу, я получала удовольствие от метода Лизы Мороз. Люблю режиссеров, идущих на сотворчество.
АП А как вы перестраивали голос во время спектакля?
НП Не успевала думать об этом. У меня оставалось время, только чтобы переодеться, попить воды.
АП Но вообще, вы же свой голос меняете в каждой партии. Мы, конечно, Надежду Павлову узнаем, но все равно каждый раз голос другой. Как это делается? Через нутро, через то, что вы входите в образ изнутри? Почему он у вашей Эльзы в «Лоэнгрине» был совсем иной, новый?
НП Наверное, через представление о роли, музыке. О данной вокальной партии. Настраиваешь голос, как скрипачи: вот тут эти струны подтягиваем, а там – другие.
АП Вы делаете это физически или внутренне?
НП Изначально физически, потому что ты распеваешься, разогреваешь голос, ищешь особое ощущение. Потом я сажусь в кресло гримера, и как только он прикасается кисточкой к моему лицу – я уже в образе. Мне помогает внутренняя мобильность. Я прошла очень хорошую школу.
АП Мы с вами должны вспомнить ваш героический концерт в Москве, когда вы в конце спели финальную сцену из «Саломеи», а до этого исполнили много всего другого. Там тоже сказался определенный спортивный азарт – показать нам, что вы можете и то, и се, и пятое, и десятое?
НП По поводу «Саломеи» могу сказать, что там сказался вовсе не спортивный интерес. Меня больше интересовало художественное. Там очень страшная музыка. Слова жуткие. Для меня как верующего человека такое петь тяжело. Меня интересовало вот это… не знаю, как сказать… грязное, низменное. Здесь меня преследовал именно образ.
АП В ваших партиях получается контраст: с одной стороны – Виолетта, сама чистота, жертвенность, а здесь – проявление внутреннего зла в человеке.
НП Да, мне хотелось уйти от позитивности партий для лирического сопрано.
АП Надя, в данный момент вы в России являетесь настоящей primadonna assoluta. Потому что если вы поете Царицу ночи и Олимпию в «Сказках Гофмана», а при этом еще убедительно исполняете финальную сцену из «Саломеи», то конкурентов у вас нет.
НП Я рада, если вы так можете сказать.
