События
Один из старейших российских фестивалей – Собиновский, проходящий уже в тридцать девятый раз (!) в Саратовском театре оперы и балета, в этот раз посвятили грядущему в сентябре 120-летию со дня рождения Д. Д. Шостаковича. Но, правда, не ограничились музыкой только этого композитора. Была отдана дань уважения Прокофьеву, красиво была обыграна «монархическая тема» в виде балета «Медный всадник» на музыку Глиэра и оперы «Петр Первый» Андрея Петрова. А на открытии художественный руководитель фестиваля, главный дирижер театра Юрий Кочнев сыграл с симфоническим оркестром театра необычную подборку произведений юбиляра. «Праздничная увертюра» стала прологом и демонстрацией виртуозных возможностей оркестра, «Траурно-триумфальная прелюдия памяти героев Сталинградской битвы» напомнила о грозных событиях Великой Отечественной войны. Кстати, Шостакович писал ее для исполнения на открытом воздухе в момент открытия монумента на Мамаевом кургане, но тогда, в октябре 1967 года, в Волгограде она не прозвучала: премьера состоялась 24 октября 1967 года в Большом зале Московской консерватории в исполнении Госоркестра под управлением Светланова. «Музыка Шостаковича дает нам явственно почувствовать дух тех лет и вспомнить испытания, через которые прошла наша страна», – подчеркнул профессор Саратовской консерватории Александр Демченко в своем вступительном слове.
Прелюдия крайне редко включается в репертуар оркестров из-за очевидно прикладного характера: это траурный марш, чья мелодика ассоциируется с революционными песнями, а звучание подчеркнуто монументально и патетично. Интересна композиторская задумка – тема проводится несколько раз, постепенно осветляясь, обретая бодрый и оптимистичный характер. Юрий Кочнев не стал выискивать в этой оркестровой миниатюре подтексты, приберегая сарказм и гротеск для Девятой симфонии. Не состоявшаяся как «симфония Победы», Девятая как раз дает карт-бланш дирижеру для поисков иных смыслов. Хотя автор пытался «запутать» потомков, говоря о «прозрачном и ясном характере» сочинения, но для Юрия Кочнева очевидны были другие оттенки. В первой части он внимательно вслушался в каждый тембр – голоса инструментов трактовались словно персонажи гротескной пьесы. Песенная тема второй части задала сумрачный настрой: вспомнилось четвертое действие «Леди Макбет Мценского уезда» – сцены каторги и беспросветная тоска. Все эти эмоции выразительно передавали монологические реплики деревянных духовых, для которых Шостакович не поскупился на соло. Скерцо предстало кинематографической зарисовкой. Бегущие вприпрыжку фразы у кларнета, которому поддакивают фаготы, а затем и флейты, словно иллюстрировали кадры немого фильма с нелепо жестикулирующими героями. Не менее яркой и характеристичной вышла и четвертая часть: мысленно представилась сцена суда, где медные произносили грозный вердикт, а солирующий фагот мужественно отстаивал свою правду. Наконец, завершение этой драмы (а отнюдь не идиллии) в интерпретации Юрия Кочнева вызвало ассоциации с картинами, хорошо знакомыми нам по кадрам советской кинохроники: шествующие пионеры, гимнасты и передовики производства – глянцевый фасад советского благополучия, символ показного счастья. Неслучайно композитор поставил темповое обозначение Allegretto, по сути написав еще одно скерцо и оставив открытым финал.
Девятая симфония, получившаяся подчеркнуто театральной, подготовила кульминационную часть программы – поэму для баса, хора и симфонического оркестра «Казнь Степана Разина». Шостакович взял фрагмент из поэмы «Братская ГЭС» Евгения Евтушенко, и стихи, вырванные из контекста, заиграли совершенно иными красками. В музыке явно слышатся интонации из «Бориса Годунова» Мусоргского, а исследователи отыскивают в этом сочинении Шостаковича библейские параллели. В Саратовском театре оперы и балета решились на творческий эксперимент – впервые (по крайней мере, в России) сделали сценическую версию «Казни», решив ее в духе площадного театра. Повествование от автора режиссер Андрей Сергеев разделил между несколькими солистами: у него есть Поэт (Виктор Куценко) в клетчатом пиджаке и галстуке (альтер эго Евтушенко), Стенька Разин (Сергей Майданов) и некий «задрипанный мужичонка» (Владимир Ушаков – ему дана реплика группы теноров «Что, народ, стоишь не празднуя?»). Разделен и хор: часть певцов стоит в глубине сцены, статично (это Саратовский театр хоровой музыки Людмилы Лицовой), а вторая, в костюмах, является персонажами кровавой истории. В тексте подробно перечислены колоритные фигуры толпы: купцы, срамные девки, ярыжка-плут… В руках у всех темные маски на палках – те самые «рыла, ряшки, хари», которые потом что-то поймут, прозреют и переродятся в лики. На сцене царит разгул бесовщины, натиск злой силы, а хор и оркестр становятся выразителями этой стихии.
Мизансцены точно следуют за текстом и развитием сюжета: вот сбегается люд, царь на казнь Разина. Стенька произносит речь, в конце которой резюмирует: «Грешен тем, что драться думал за хорошего царя. Нет царей хороших, дурень…» Саму казнь мы не видим: режиссер остался в рамках вертепа, не впадая в натурализм, – и это удачное решение. Толпа вглядывается куда-то в кулисы, где разворачивается последний акт трагедии. Наконец, голову убиенного выносят, чтобы попугать царя и царицу, довольно жалких и ничтожных. А всем правит Поэт, произносящий последние строки: «И жестоко, не скрывая торжества, над царем захохотала голова».
Приношение Дмитрию Шостаковичу в Саратовском оперном получилось неординарным, мощным: здесь любят и понимают суть его высказывания, чувствуют нерв его музыки. И стоит отдельно поаплодировать Юрию Кочневу за его оригинальный выбор сочинений, сложившихся во впечатляющую эпопею.
