События
Главным аккордом музыкальной программы Wiener Festwochen стала новая постановка «Парсифаля» Вагнера. И, учитывая, что фестиваль в этом году проходит под девизом «Республика Богов», концентрируя внимание на мифах, ритуалах, символах, культах, старых и новых верованиях, трудно было представить себе более подходящую оперу для программы, чем сценическая мистерия Вагнера. Здесь совпадает все – и сюжетная коллизия, и философский посыл автора, и весь этот комплексный ореол вокруг «Парсифаля»: священный статус «последнего завещания» композитора, европейская традиция постановки этой оперы на пасхальной неделе и, конечно, сам вагнеровский культ и его идеология религии искусства (Kunstreligion).
Несколько лет назад Сюзанна Кеннеди вместе со своим постоянным партнером, видеохудожником Маркусом Зельгом, уже сделала на Festwochen первый заход на территорию музыкального театра, посягнув на культовую оперу Филипа Гласса «Эйнштейн на берегу», чья слава прочно связана с оригинальной постановкой Роберта Уилсона. Придумав яркий иммерсивный спектакль (публика вольно могла бродить по сцене, присаживаясь рядом с музыкантами прямо на декорациях), насыщенный современными видеотехнологиями и футуристическими картинками, авторы c большой фантазией ухватили и облекли в новые формы саму идею ритуальной репетитивности музыки Гласса на сцене. И вот теперь, после «Эйнштейна», Кеннеди и Зельг ставят первую «настоящую» оперу (премьера этой копродукции состоялась в сентябре 2025 года в Генте), да еще и сразу целый вагнеровский «Грааль».
Взяв за основу концептуальную идею «Парсифаля» как торжественной мистерии, авторы новой постановки максимально усиливают почти ораториальную статичность оперного действия на сцене, перенеся все движение и все визуальное наполнение на видео. Солисты и участники хора, чье движение по сцене сведено к минимуму (за всю оперу Парсифаль ровно два раза встает с большого камня, расположенного по центру сцены), встроены в некую объемную конструкцию из разных экранов, на которые транслируется видеопроекция. Собственно, вся постановка балансирует в диапазоне между медиаоперой и видеоинсталляцией. Уже на фоне увертюры (Симфонический оркестр Венского радио под крепким и уверенным управлением дирижера И-Чэнь Лин) на экране появляются вступительные титры, как в заправских блокбастерах в жанре фэнтези. Эпические кадры лесов, полей и рек, а также гор, пустынь и прочих красот природы в откровенно дешевом изводе генеративного ИИ приводят нас к некоей эзотерической секте хранителей святыни. Этот замкнутый архаико-футуристический мир, наполненный таинственными символами и граффити, живет по своим порядкам, и в ритуальной повторяемости жестов служителей этого культа, очевидно, и содержится то самое знание избранных. Как известно, по сюжету рыцари Грааля ожидают прихода наивного простака, который должен излечить рану короля Амфортаса. Оказывается, он с самого начала среди них, в самом центре – Парсифалю просто достаточно развернуться лицом к публике. Если первое действие обрушивает на голову зрителя киловатты видеопроекций в воинствующем аляповатом духе, заливающих глаза постоянной цветной рябью (вершины обязательно снежные, облака – кучевые, солнце – лучистое, а раненый лебедь – смесь Васнецова с Врубелем), то во втором акте (в саду и в замке Клингзора) видеоряд заметно редуцируется: мирный лесной пейзаж, словно сошедший с конфетных фантиков, чередуется с апокалипсичными картинами пожара. И наконец, в финале третьего действия, когда Парсифаль исцеляет Амфортаса и становится новым королем, картинки на экране снова начинают свой забег, в котором, как в компьютерной игре в полет в космос, соединяются карта звездного неба со знаками зодиака, музейные коридоры, таинственные фракталы, кристаллы и самые разные загадочные ландшафты постдигитального мира. Этот новый, просветленный герой нового времени становится центром нового культа. Столь же мощного и величественного. В роли Парсифаля – афроамериканский тенор Рассел Томас, поражающий мощной силой голоса, великолепной дикцией и своим внешним обликом босоногого гиганта-простака в простой белой рубахе. Что, кажется, не является частью изначальной концепции: на премьере в Генте заглавную партию пел юный и изящный американский тенор Кристофер Соколовски.
И пока на экране мельтешит все это безумное компьютерное великолепие, у зрителя возникает возможность о многом подумать под музыку Вагнера. О сладостной привлекательности любых культов – от религиозных, до авторитарных культов ХХ века и фанатично-эзотерических культов нашего времени (и ИИ нам тут только в помощь), о природе фанатичной веры, о вечном поиске новых героев и новых пророков, и о гипнотической сладости великой музыки Вагнера, которая в сопровождении столь откровенно фейковой картинки принимает устрашающе приторные формы. И коронование Парсифаля, возносящегося в финале в позе лотоса, поворачивает новой, эзотерической стороной все те же старые формы.
Так же, как в «Эйнштейне», в этой постановке Сюзанна Кеннеди (одна из известных представителей так называемого «тотального театра») выбрала только один формальный прием-образ на всю оперу. Но если в медитативном бессюжетном «Эйнштейне» это казалось достаточным, то в нашпигованном философскими мотивами и сложносочиненной фабулой «Парсифале» единственной идеи не хватает (все сюжетные перипетии в спектакле подаются как ступени духовных поисков и трансформации Парсифаля, в котором переплетаются христианские и индуистские концепты). Лучше всего этот прием работает в первом акте, когда мощный визуальный душ из цветистой видеопродукции нейросетей действительно веселит и удивляет. Но дальше, до самой финальной кульминации все держится лишь на ожидании (довольно долгом) и собственно музыке Вагнера (утешает, что в хорошем исполнении). Но даже прекрасным певцам в кульминации второго акта не хватает сценической поддержки или рисунка роли, и в порыве чувств, подбадриваемые мощным оркестром, они слегка срываются на крик.
Могучему героическому Парсифалю Рассела Томаса противостоит неожиданно лиричная Кундри в исполнении немецкой меццо-сопрано Джамили Кайзер. В этой постановке Кундри не драматичная героиня, разрываемая силами добра и зла, но зачарованная мифическая принцесса, так и не выходящая из своего сна-забытья, что очень точно подчеркивается инструментальным звучанием ее тембра. Немецкий бас-баритон Альберт Домен с весомой уверенностью исполняет роль сказителя Гурнеманца, который становится важным центром этого статичного действа, а роль страдальца Амфортаса – страстный турецкий баритон Картал Карагедик (пожалуй, он единственный, кто не выдерживает и выбивается в своем сценическом страдании из общей статуарности). Хор имени Шёнберга наслаждается сценическим покоем и, уютно расположившись на декоративных валунах, прекрасно исполняет свою партию. Большая и важная нагрузка в этой церемониальной мистерии цифровых технологий ложится, собственно, на оркестр, с чем RSO замечательно справляется. В этом большая заслуга И-Чэнь-Лин – родом из Тайваня, она выросла и училась в Вене. В не самом лучшем с точки зрения акустики зале венского музейного квартала ей удается отлично держать баланс и вести нарративную нить музыкального повествования. И публика, продержавшаяся до конца пять с половиной часов, встретила ее самыми бурными и благодарными овациями – вот они, служители истинного культа, культа Вагнера.
