События
Усадьба, с начала XIX века принадлежавшая князьям Юсуповым, обзавелась фестивалем «новых форм искусств», в названии которого присутствует прозвище, данное Зинаиде Юсуповой как при дворе Александра III, так и Николая II. Милую даму звали «Сиянием» – и она была последней владелицей Архангельского до революции. Покинув этот мир в 1939 году в Париже, она не могла передать усадьбу своему скандально известному сыну Феликсу Юсупову – к тому времени Архангельское давно эксплуатировалось советской властью, и этим землям и изящным постройкам было найдено другое применение. Хотя дворец стал основой для музея, искусству пришлось потесниться, отдав территории под военный госпиталь и спортивную базу ЦСКА. В настоящее время Архангельское – любовно отреставрированное и производящее удивительно цивилизованное впечатление (парк просто образец представления публике: дорожки чисты, кафе в наличии, но при этом никаких ларьков, разъезжает транспорт для маломобильных экскурсантов) – вступает в новую фазу развития. Быть просто музеем-усадьбой ему недостаточно – теперь здесь планируются большие события в сфере музыки и театра.
Первый спектакль – «Сияние» – был создан как копродукция музея и фестиваля Дианы Вишнёвой Context. Задействованы немалые силы: под специально выстроенным гигантским навесом сидел Госоркестр имени Светланова (в первый день премьеры дождь лил как из ведра, во второй слегка накрапывал), дирижировал им Филипп Чижевский, а за роялем оказался Филипп Копачевский. Современников Зинаиды Юсуповой изображали артисты труппы Context и musicAeterna Dance, а роль княгини-«Сияния» исполнила сама Диана Вишнёва. Хореографом стал Павел Глухов.
В чрезвычайно элегантных программках формата А3 художником спектакля названа Мария Трегубова – значит, за декорации отвечает именно она. Видимо, именно Трегубова соорудила в центре круглого, выстроенного для зрителей амфитеатра масштабное зеленое болото – с горками-пригорками, с извилистыми берегами, с какой-то условной растительностью и островком посередине. Более всего поражало количество воды: никакой пруд использован не был, партер парка в Архангельском таковым не обладает, то есть организаторы выстроили немаленький такой «пейзажный» бассейн и залили его так, чтобы было как минимум по щиколотку артистам. Более всего эта ярко-зеленая и топорщащаяся «растительностью» декорация напоминала пространство для приключений Буратино (где в фильме вращалась в кресле мудрая Тортила), а когда совсем стемнело – можно было ожидать и собаку Баскервилей. Но ни то ни другое не подразумевалось: постановщики предполагали, что создают мир, где «красота повседневности рождается из неспешных прогулок, дружеских встреч и ощущения безмятежности» (программка).
В реальности по прихотливо изгибавшимся берегам болота фланировали дамы и господа в белом, изображавшие заинтересованные беседы с достоверностью актеров немого кино, кто-то играл в бадминтон, кто-то выпускал стаю голубей, а кто-то выводил двух белоснежных собак (вот уж они выглядели королевственно). Все это происходило под ноктюрны Шопена (числом четыре). Музыка была прекрасна, но время тянулось и тянулось. В воздухе было плюс тринадцать, всем зрителям заранее выдали дождевики и пледы (над публикой-то навесов не было), и смотреть на «высший свет» в легких нарядах было как-то неуютно.
Еще неуютнее стало, когда зазвучал Респиги («Пинии Рима», все четыре части) и «общество» сменилось нимфами обоих полов в светлых невесомых хитонах (художники по костюмам – Юлия Лебедева, Ирина Шапошникова). На сцене появился большой светящийся шар (как бы Луна?), и артисты торжественно понесли его вокруг болота. Действие стало перетекать (прошу прощения за каламбур) и в воду – отважные танцовщицы и танцовщики бороздили бассейн, чтобы достигнуть срединного островка, и даже окунались целиком (плюс тринадцать, напомню).
Эстафета перешла к Равелю – сначала зазвучал «Ночной Гаспар», затем Сюита № 2 из балета «Дафнис и Хлоя». Вся эта музыка была отдана крайне символическому и столь же невразумительному действию: тут и принцесса Луны встречалась со своим отражением, и почему-то сплетались в объятиях Адам и Ева. При чем здесь Зинаида Юсупова – было совершенно непонятно. Лишь когда зазвучало «Болеро», все встало на свои места. Диана Вишнёва – сосредоточенная, как кошка при ловле мыши, гибкая, как водоросль, яркая, как пожар, – всем телом произносила монолог о власти над собой, которая обеспечивает власть над окружающими. Никакой там милоты придворного «сияния» – не украшение дворцов, но современная женщина, швыряющая конечности с такой энергией, будто ей двадцать лет, и так точно фиксирующая позы, будто она ровесница египетских статуэток.
Диана – одна из крохотного количества артистов на Земле, что по художественному праву, по праву соответствия масштаба может и должна танцевать «Болеро» в постановке Бежара – но, видимо, в наше время о возвращении этого балета в ее репертуар договориться невозможно по внехудожественным причинам. И Глухов, до того пятьдесят минут сочинявший глупости для аккомпанирующих балерине трупп, здесь выступил как вынужденный заместитель французского гения: его «Болеро» отчетливо отсылало к легендарному балету в лучших своих моментах, а в худших, по крайней мере, старалось ничего не испортить. У Бежара артист или артистка солировали в центре круга в одиночестве, будучи окружены вожделеющей толпой, у Глухова к Диане периодически добавлялся партнер – и вскоре исчезал. Кордебалет сгрудился у центрального островка, на котором танцевала Диана, только к самому финалу (и тут воображение резко подвело хореографа, доставшего, видимо, образы из своей памяти, но никак не задумывавшегося над тем, где он мог эту картинку видеть) окружившие балерину артисты воспроизвели силуэт фонтана «Дружба народов» на ВДНХ. Так ее этот фонтан из тел и закрыл – что, вероятно, можно было бы счесть и концептуальным высказыванием, напоминанием о том, что происходило с Архангельским, когда Юсупова жила в Париже, но, наблюдая за творчеством Павла Глухова более десятка лет, такую мысль стоит отбросить.
Концепции – это не про него; сдается мне, что единственный его спектакль, продуманный «от и до», – «Щелкунчик. Несказка» в «Новой Опере» – обязан разумным содержанием скорее драматургу Татьяне Беловой. Когда же хореограф полагается только на свои силы, где-то в танцах его талант срабатывает, где-то нет, но глубокая мысль – точно не его дело. Так что «Сияние» стало событием не благодаря его постановщикам (декорации тоже не назовешь интеллектуальным продуктом), но благодаря балерине, оказавшейся в центре этого проекта. И еще – благодаря усадьбе, что в холодной июльской ночи (официальное начало было в 21:30, спектакль еще задержали) царила в пространстве и сияла сдержанным и величественным светом.
