События
В жизни немало странных закономерностей: самые громкие имена часто оказываются не самыми главными, а сокровенные слова произносятся шепотом и остаются незамеченными. Мы привыкли воспринимать историю как триумфальное шествие признанных гениев, но за кулисами этого парада остается целый пласт музыки, которая не стремится эпатировать и не требует немедленного признания. Она существует в тени, вдохновляя своих современников только в рукописях и благодаря редким исполнениям. И лишь спустя десятилетия становится ясно, что именно в ней зашифрован подлинный нерв времени.
Этим музыкальным редкостям прошлого века был посвящен концерт Камерного оркестра под управлением студента Московской консерватории Петра Яновского. Взяв за основу евангельскую строку, дирижер выстроил программу как исповедальное путешествие по русской музыке XX века – прежде всего по сочинениям представителей московской композиторской школы, в последние десятилетия незаслуженно заслоненных именами более известных авангардистов. Вступительное слово перед концертом произнес педагог Петра Яновского по композиции Юрий Абдоков.
Открывавшие программу Две пьесы для струнного оркестра Мясковского сразу вводили слушателя в мир напряженной двойственности. Они были написаны Николаем Яковлевичем в 1945 году на материале средней части его Девятнадцатой симфонии. Композитор поменял местами разделы и вместе с тем изменил саму интонацию: то, что в 1939-м звучало как песнь мирной жизни, в струнном переложении обернулось тревожным свечением, где свет не столько разгоняет тьму, сколько вступает с ней в борьбу. Оркестру удалось передать внутренний конфликт этой музыки с почти кинематографической наглядностью: струнные трепетно пропевали каждую интонацию в унисонах, затем ткань распадалась на сумрачные подголоски, напоминая, что даже у самого «понятного» мастера советской эпохи уже возникали предчувствия катастрофы, которой обернулась музыкальная политика 1948 года.
Именно этот роковой год стал точкой отсчета для следующего сочинения – Концертино для виолончели Мечислава Вайнберга. Партитура, написанная вскоре после убийства Соломона Михоэлса и печально известного постановления против «формалистов», буквально переполнена контрастами, которые в живом исполнении звучат как агония. Вайнберг, чья судьба в те годы висела на волоске, вложил в этот небольшой опус не просто личную боль – он зашифровал в нем целую эпоху, где похоронный марш соседствует с танго-хабанерой. Солистка Дарья Луценко звучала по-настоящему брутально. Именно она вела оркестр за собой: в ее игре слышались исповедальные интонации, порывы исступленного спора, а сама интерпретация производила впечатление глубоко личного высказывания. Оркестр не заглушал голос солистки, но и не сглаживал острых углов. Напротив, лишь подчеркивал стилевую свободу второй части и кондовый танец третьей, исполненный в невероятно живом темпе, превращая жанровые противоречия в подлинный театр ужаса, который, однако, сохраняет достоинство высокой музыки.
Страдания, пронизывавшие партитуру Вайнберга, отнюдь не иссякли с наступлением антракта – во второй части концерта они слышались еще пронзительнее. Кульминацией программы стала «Элегическая поэма памяти Мясковского» Николая Пейко, написанная в 1980-м. Пейко был одним из немногих, кто навещал Мясковского в предсмертные августовские дни 1950 года, и три десятилетия спустя он воплотил в поэме пережитое тогда чувство утраты. Оркестр блестяще выдержал все стилевые противоречия партитуры: главная тема с ее остервенелым ритмом, отчетливо напоминающим «Танец щеголих» Стравинского, соседствовала с изящными лирическими эпизодами, в которых слышались узнаваемые интонации прокофьевских «любовных» мелодий. И чем дальше разворачивалась поэма, тем яснее становилось, что боль потери берет верх над всей этой стилевой игрой: музыка постепенно теряла внятность, превращаясь в почти антимелодичное нечто.
После практически непереносимой драмы вечера Ария и Скерцо Германа Галынина прозвучали как глоток разреженного воздуха. Ария для струнного оркестра – подлинный образец «оркестровой тишины»: исполнение сольной партии Анастасией Городниной было столь осязаемым и чувственным, что зал затаил дыхание, словно боясь разрушить эту хрупкую звуковую сферу. Следом грянуло Скерцо – и здесь Анастасия предстала уже совсем в иной ипостаси, играя с подлинной ожесточенностью. Внешняя стремительность и игровой напор оборачивались танцем на краю пропасти: за виртуозным блеском проступало напряжение человека, годами боровшегося с психическим заболеванием. Исполнители смогли уловить эту трагическую двойственность с особой остротой.
Вечер завершился Концертино для кларнета, фортепиано и струнных, написанным самим Петром Яновским как дань уважения Мясковскому и его ученикам. Жест не выглядел саморекламой – напротив, музыка органично вплелась в общую драматургическую канву события. При этом авторское чувство стиля молодого дирижера не могло не удивить: его собственная музыка ни на мгновение не выпадала из общего контекста. В ней были слышны отголоски галынинской отрешенности, мясковской строгости и вайнберговского драматизма, вместе с тем Концертино осталось сугубо авторским высказыванием – диалогом трех инструментов, который заканчивается просветленным затишьем.
Этот успешный опыт нового коллектива стал своего рода актом просветительства – не ради открытия забытых имен, а в целях возвращения слушателю той искренности и глубины, которые в суете современной жизни становятся дефицитом. Ведь у музыкантов есть бесценный дар – способность слышать друг друга сквозь годы и эпохи.
