История
Пыльная дорога, пахнущая в зной ванилью, – и есть тот путь, который привел неожиданно и мощно одаренного мальчика Джордже Энеску в музыку?.. Настоящую – благословенную Бахом, Моцартом, Бетховеном. Энеску говорил, что он рос в среде, далекой от искусства: «Мы жили в селе, а музыкальную жизнь захолустной молдавской деревни легко себе представить!» В милях, километрах, верстах, днях этот путь не измерить: мерой становится талант идущего.
В истории выдающегося музыканта Джордже Энеску очевиден лейтмотив чудо-ребенка. В том, как проявился феномен особой одаренности, много моцартовских черт: сверхранняя тяга к музыкальным занятиям, настроенность психики, мышления на музыкальные образы, радость и помощь со стороны родителей. Можно добавить к этому борьбу за настоящий инструмент («нечего принимать Джордже Энеску за малыша и дарить ему смехотворную игрушечную скрипку!» – так напишет позднее сам бунтарь), подражание целому цыганскому ансамблю в укромном месте отцовского сада, сочинение опер. Юный Энеску вообще увлекался оперным жанром: один из таких образцов, правда, ограничился двенадцатью тактами. Зато другой, более масштабный опус имел весомое пояснение: «Опера для фортепиано и скрипки румынского композитора Джордже Энеску пяти лет». Мелькает в этом взрослом подходе к жанру нечто прокофьевское: наивно-«настоящие» пробы («Великан», конечно же) не случайны в судьбе музыканта.
Детство Энеску сложилось настолько счастливо, что никаких предпосылок для вундеркульта не возникло. Скупая по количеству ярких (и вообще каких-либо) музыкальных впечатлений обстановка заставляла ребенка самому создавать их – щедро писать ноты, к примеру. «Меня простят, если я напомню, что жил в деревне в те годы, когда не было ни патефонных пластинок, ни радио, и для того, чтобы слушать музыку, оставалось только сочинять ее самому…» – так будет «оправдывать» Энеску свое раннее счастливое композиторство (это когда к ноткам пририсовываешь крылья, и никто тебя не ругает) в «Воспоминаниях».
Скупость внешних музыкальных событий развила в юном творце гиперчувствительность к звучанию в его многообразии – речевому, природному, воображаемо-метафорическому. Из нее возникло и то, что психологи чаще называют «цветным слухом», синестезией, а сам Энеску окрестил «хромизмом».
И все же аскетичность музыкального и в целом художественного контекста, окружения немного драматизирована композитором. Конечно, чуткий ко всему, что связано с его творческим даром, призванием, он ощущал недостаточность эстетически прекрасного в своей детской жизни. Но вместе с тем объективно все было чуть благополучнее. Отец Энеску играл по-любительски на скрипке; мать, по словам самого композитора, была музыкально одаренной от природы. А в пять лет отец привез Джордже, который озадачивал его недетским интересом к музыке, к скрипачу (ученику Вьетана) и композитору Эдуарду Кауделле, преподававшему в Ясской консерватории.
Была возможность всерьез обучить мальчика нотной грамоте и без дальних поездок: по соседству жил музыкант-любитель Мишу Золлер. И в том же немузыкальном захолустье к Энеску попали ноты Бетховена, Моцарта. Самое главное: оказался в окружении (пусть и не ближнем) человек, который в нужный момент сказал: «Необходимо развивать способности этого ребенка. Везите его в Вену». Это был Кауделла. В 1888 году восьмилетнего Джордже в порядке исключения допустили к занятиям в Венской консерватории, в классе скрипки Сигизмунда Бахриха. Через год его наставником стал Йозеф Хельмесбергер-младший, успешно совмещавший профессорство с руководством оркестром оперного театра.
На этом кончилось вундердетство и начались годы сурового ученичества?.. Для Энеску, кроме полимузыкальности (аналитичность восприятия, исполнительский дар – и не один, композиторский талант) наделенного также активным интересом к живописи, литературе, театру, продолжился путь эстетического познания мира. Но сейчас среда могла давать ему такое количество ценной информации, которое позволяло юному студенту быть вполне довольным. Энеску радовала Вена. Ее особость он заметил сразу, хотя обычный ребенок мог бы радоваться просто большому городу: «В эти годы Вена <…> напоминала скорее европейскую Вавилонскую башню. <…> Знаменитая венская беззаботность – конгломерат приветливости, легкого налета тоски, сдобренного южной веселостью» (из «Воспоминаний»).
Энеску с энтузиазмом осваивал теоретические дисциплины: для него это был способ получить удовольствие от погружения в партитуры и еще больше полюбить музыку. Он играл в консерваторском оркестре, который исполнял как сочинения мэтров, так и дебютные опусы студентов. Энеску было разрешено присутствовать на репетициях одного из лучших коллективов Вены – квартета Хельмесбергера: в эти часы Энеску открывал для себя «устройство» камерных сочинений Бетховена, Шуберта, Бетховена, Брамса. Спустя десятилетия этот слуховой опыт позволит ему самому возглавить ансамбль и в тягостных военных условиях исполнить все квартеты Бетховена.
В 1893 году Джордже Энеску окончил консерваторию с серебряной медалью. Возможно, он стал бы одним из великих венских музыкантов (композиторов, скрипачей, пианистов, дирижеров), но Хельмесбергер-младший рекомендовал отцу своего ученика отправиться в Париж – за новыми знаниями и впечатлениями. Возможно, он чувствовал, что вскоре для Энеску композиция станет особенно важной. А французская столица стала к тому времени музыкальным центром Европы. Все самое значимое, необычное и даже эксцентричное происходило там.
Приехал Энеску в Париж с ясным намерением учиться композиторскому искусству, или оно возникло после одобрительных слов двух мастеров – Массне и Жедальжа?.. Известно, что своим новым товарищам он признался сразу: «Все же я всему предпочитаю композицию». «Всему» – это скрипке и фортепиано.
Очень живо о первой встрече с совсем юным музыкантом рассказывал такой же «новобранец» (только постарше) Альфред Корто, которому запомнилась не только задумчивость Энеску. На просьбу более смелых поступающих сыграть что-нибудь, Жорж (для парижан уже не Джордже) представил и скрипичный фрагмент (концерт Брамса), и фортепианное Аллегро из бетховенской «Авроры». И все это, как отметил Корто, было изумительно!
Выбрав композицию, Энеску стал прилежным учеником Массне – экспансивного, откровенного, восторженного. Жорж-Джордже считал, что по характеру выдающийся композитор напоминал свои оперы. После его отставки Энеску попал в класс Форе и занимался у него три года до окончания консерватории: «Технические вопросы он объяснял кратко. Он не был настоящим педагогом в узком смысле слова, но от него исходило какое-то сияние: он вдохновлял и заражал нас своим талантом». Среди тех, кого выделял сам мэтр Форе, – Энеску, Роже-Дюкас и Равель. Единственное, что могло вызвать легкое напряжение между наставником и учениками, это их непосредственный интерес к творчеству Дебюсси («Следует ли из этого, что Форе не любил Дебюсси?» – задает очевидный вопрос и дает очевидный ответ Энеску).
На примере актуального творчества Дебюсси, Равеля, Форе молодой композитор учился анализировать персоналистичность стиля и оценивать влияние выдающихся современников на собственные сочинения. Тем временем его музыка уже была одобрена профессионалами (в том числе Сен-Сансом, Дюка) и попала в поле зрения влиятельнейшего дирижера Эдуара Колонна.
«Имел ли я право жаловаться на судьбу, когда мои произведения, произведения семнадцатилетнего студента, исполнялись в концертных залах Парижа?» – писал Энеску о начале композиторского пути. К примеру, «Румынская поэма», созданная им в 1897 году, уже через год звучала в программе оркестра Колонна. Свою Первую сонату для скрипки и фортепиано Энеску представил впервые вместе с Корто в Новом театре Парижа. И таких радостных событий еще в пору обучения было довольно много.
Но как складывалась парижская судьба скрипача Жоржа Энеску?
Первое его выступление в открытом концерте состоялось 23 декабря 1897 года в знаменитом Зале Плейель: он играл Сонату Андре Жедальжа. Энеску так же, как и его друг-соперник Жак Тибо, занимался в классе Мартена Пьера Марсика. О педагоге он говорит с благодарностью, но добавляет при этом: «Я не совсем оправдал его надежды». Как полагал Энеску, все решал первый приз консерваторского конкурса. Музыкант завоевал его – по разным, в том числе и нетворческим, причинам – только на четвертый год обучения. Было нервозное желание бросить скрипку, но Сен-Санс переубедил его. Иначе, вполне возможно, мир не узнал бы Энеску-скрипача, а Иегуди Менухин (его ученик) дольше бы искал себя в исполнительстве.
Обучение в Парижской консерватории, принесшее множество открытий, серьезных успехов, стало и временем рефлексий. Впервые Энеску ощутил драматизм внутренней конкуренции – скрипача и композитора. Обе сферы требовали полной отдачи, умения переживать кризисные моменты. Конфликтность как будто чувствовали и публика, и профессиональное сообщество: «Как? Вчера он был указан в программе как композитор, а сегодня получает главный приз как скрипач?» Поощрять за сочинение и за исполнительское мастерство – избыточно. Энеску, на самом деле, довольно быстро расставил приоритеты. Но в период своего ученичества стресс выбора он пережил довольно остро, а последствия отзывались эхом еще долго.
Энеску признавал бесценность пребывания в Париже – «в атмосфере изысканной культуры и традиции». И все же он ощущал здесь «господство мысли над чувством». Возможно, это была просто точка взросления, но Энеску объяснял некомфортность момента невозможностью приучить «нежного и упрямого мальчика, который увидел свет в далекой румынской степи», к жесткой дисциплине.
Новый век Джордже Энеску встретил как автор двух скрипичных сонат, фортепианных и вокальных сочинений, двух «Румынских рапсодий» (позднее будет сетовать на их популярность), Первой симфонии.
Творческие события происходили на фоне глобальных внутренних процессов. Все активнее Энеску заявляет себе и миру: «Мой союз со скрипкой – брак по расчету». И это одно из самых мягких сравнений. Он говорил порой о себе как о каторжнике, прикованном цепями к инструменту («очень красив, но чересчур мал»). Эту «брачно-каторжную» связь музыкант объяснял необходимостью зарабатывать на жизнь. Изредка мелькал в объяснениях и образ отца, «выбравшего» для сына чересчур маленький инструмент. Только сочинение Энеску считал творчеством, а скрипку называл профессией и… помехой.
Энеску-композитор, то смиряясь, то ропща, пока силы не оставили его, был скрипачом. Он простился со всеми скрипками, на которых играл, за несколько месяцев до смерти и передал их Иегуди Менухину. Последняя встреча учителя и ученика, кажется, объясняет странность нелюбви к тому, что было лишь «профессией». Менухин вспоминает: «Прежде я смотрел на его крепкие руки, которые создали так много прекрасного… А сейчас они были бессильны. И я содрогнулся».
Возможно, это почти самсонов комплекс: каторжная, монашески смиренная, изредка лишь по-настоящему радостная жизнь со скрипкой в руках давала творческий импульс. Бунт, конфликтное неприятие были магическими реакциями, рождающими энергию Настоящего искусства. Признавая все-таки необходимость странности для мироощущения творца, не стоит исключать и некую театрализованность этого поединка.
Энеску-композитор, подобно Эдипу – любимому персонажу и герою выстраданной оперы, пытался спастись бегством. Он погружался в дирижирование и добивался великих результатов: о том, как трактовал музыкант Пятую симфонию Бетховена, Четвертую Чайковского, Седьмую Шостаковича, с восторгом вспоминают современники. Он благодарил рояль за безбрежные горизонты, за любимое полнозвучие-многоголосие, позволявшее ему воссоздавать партитуры любимого Вагнера.
И все же скрипка превзошла дирижерскую палочку и рояль: преодолевая ее «недостаточность» и «нелюбимость», Джордже Энеску становился героем. Почти Эдипом, победившим Сфинкса и Судьбу.
