События
В первом концерте слушатели погрузились в ироничные миры Модеста Мусоргского и Дмитрия Шостаковича. Выбор художественного руководителя и главного дирижера ГАСО РТ Александра Сладковского, в общем-то, вполне понятен: в этом году музыкальный мир отмечает стодвадцатилетие со дня рождения Дмитрия Дмитриевича, а Модест Петрович, по признанию Шостаковича, стал для него «целой академией – и в человеческом смысле, и в политике, и в искусстве».
«Шостакович – для меня это абсолютно святое имя, – обозначает свою позицию Александр Витальевич. – Я ведь в Петербурге учился, и для меня всегда была планка, что 25 сентября, в день рождения Шостаковича, Ленинградская филармония открывала сезон. Наверное, это очень правильно, потому что не так много имен, которым можно поклоняться как богам. И я решил, что всегда буду стараться напоминать публике моей любимой о том, что в классической музыке “для нас все” это Шостакович, как в поэзии Пушкин. Надо сказать, что исполняемые нами сегодня “Песни и пляски смерти” Мусоргского оркестрованы Шостаковичем. У нас в принципе сегодня вся программа Шостаковича, и действительно это посвящение Дмитрию Дмитриевичу. Вы же знаете, какую роль сыграл Шостакович в жизни нашего оркестра?»
Даже если бы мы и подзабыли, об этом нам напомнил в блистательном вступительном слове любимец казанских меломанов и оркестрантов Петр Татарицкий, элегантно и аристократично проведший этот концерт. Когда в 1960-х годах композитор Назиб Жиганов, который руководил Казанской консерваторией и Союзом композиторов Татарстана, пытался добиться создания профессионального симфонического оркестра в республике, именно Дмитрий Шостакович поддержал эту идею на уровне руководства страны, используя свой авторитет председателя правления Союза композиторов РСФСР.
Открылся концерт двенадцатиминутной симфонической картиной «Ночь на Лысой горе». По сути, это работа Николая Римского-Корсакова, который не только сократил оригинальную партитуру Модеста Мусоргского, но и переоркестровал ее, добавил свои собственные фрагменты, изменил гармонии и в значительной степени перекомпоновал все сочинение. Дело в том, что Мусоргский предвосхитил музыку авангардистов, – столь фрагментарной и хаотичной получилась симфоническая картина. За это «Ночь на Лысой горе» не приняли ни друзья композитора, ни даже адресат посвящения Милий Балакирев. После смерти Мусоргского Римский-Корсаков «причесал» опус под общие правила – и музыка стала исполняться.
На этот раз Александр Сладковский и музыканты его оркестра сумели добиться невероятного эффекта. Симфоники погрузили нас в жуткую демоническую атмосферу: словно в ночи на вершине бесовской горы установили фонограф и записали звуки шабаша.
Последовавшие за этим оркестрованные Шостаковичем «Песни и пляски смерти» Мусоргского, где создан необычный образ смерти – благородной, непреклонной и справедливой, лишь усилили мятежность и драматизм ситуации. Ильдар Абдразаков категорически стер черты камерности с произведения, масштабировал чувства и мысли и превратил цикл в череду сцен шекспировской драмы. Он буквально проживал каждое из четырех обличий смерти. «Я долго не решался взяться за “Песни и пляски смерти”, – признался Ильдар Амирович. – Произведение эмоционально и тонко написано, в каждом его такте можно найти свою краску. Галина Вишневская, Ирина Архипова, Евгений Нестеренко – все они пели по-разному, каждый находил в “Песнях…” свою мысль. Этот вокальный цикл, даже если его не ставить как спектакль, можно настолько хорошо сыграть, что слушатель нарисует картинку в своем воображении. Никакая декорация на сцене не нужна. В этом произведении уже все написано об игре добра и зла».
Контраст между паникой матери и ласковым убаюкиванием смерти над колыбелью младенца, соблазнительные полутона в серенаде, которую поет смерть юной деве, веселый трепак в метельных вихрях, который отплясывает смерть вместе с захмелевшим бобылем, – все это в исполнении одного из лучших басов мира обрело бархатно-объемное звучание. Но наиболее близкой индивидуальности певца оказался «Полководец», повествующий о том, что для людей, погрязших в раздоре, бессмысленных распрях, только смерть становится единственным выходом к покою.
Второе отделение концерта включало в себя «Сатиры» и «Антиформалистический раёк». Оба эти произведения Шостаковича долгое время не предназначались для официальной печати и исполнения, поскольку их сатирическая и публицистическая направленность могла быть расценена как антисоветская. В репертуаре Ильдара Абдразакова они появились в прошлом году. Его не остановило то, что пять романсов на слова Саши Чёрного были написаны для сопрано.
«Во-первых, много у меня произведений, которые написаны были для сопрано, потому что мы знаем, что романсы – это те произведения, которые пишутся, а потом транспонируются под голоса, которые хотела бы услышать публика, – пояснил певец. – Романсы Чайковского и Рахманинова тоже были написаны для женского голоса, но потом транспонированы для мужского. Мы их исполняем как мужчины, но переживая так же, как и женщины, душа-то у нас одна. А уж “Сатиры” изначально написаны от мужского лица».
Это произведение опять же позволило Ильдару Абдразакову поиграть в эмоциональные переодевания, примеряя различные образы.
Но самым ярким и ожидаемым произведением вечера было финальное – «Антиформалистический раёк». Ярко выраженной полетностью, подвижностью и гибкой тембральной окраской своего уникального баса певец сумел создать точные характеристики партийных бюрократов в представлении, разыгранном в духе народного театра масок.
Неспешно выйдя из кулис, Ильдар Абдразаков достал из брюк алый платок и стал укладывать его в нагрудный карман. Затем встал за пюпитр как за трибуну, надел очки и начал всматриваться в лежащие перед ним листки бумаги. Александр Сладковский подобострастно следил за каждым его движением и даже помог красиво расправить складки платка. И когда понял, что пламенный борец с формализмом готов к началу собрания, взмахнул дирижерской палочкой.
Зрители, затаив дыхание, всматривались в каждое сценическое движение.
«Ну как, товарищи, начнем, что ли? Народу у нас, правда, сегодня маловато», – начал певец, критически оглядев переполненный зал и получив поддержку от музыкальных деятелей и деятельниц, роли которых исполнил лауреат всероссийских и международных конкурсов Казанский молодежный хор «Генезис» под руководством Дины Венедиктовой. А затем предоставил слово «музыковеду номер один», которым тут же и стал, сняв очки и поменяв акцент. Для речи Единицына характерны клише сталинского дискурса с его навязчивыми тавтологиями и претенциозной логичностью, но Абдразаков очень бережно подошел к созданию этого образа. Злобная карикатура на Иосифа Сталина была неуместна в его интерпретации.
«Здесь для меня ближе всего, наверное, комико-драматический спектакль, – пояснил Ильдар Амирович. – К сожалению, Шостакович его не дописал, но, к счастью, мы можем исполнять “Раёк” как полное произведение, поскольку есть и начало, и конец прекрасный. Мне кажется, что это произведение-шутка».
Следующее выступление – партия Двойкина – построена на подлинных, буквальных цитатах из речей Андрея Жданова. Но для Абдразакова это не сатирический портрет конкретного политического деятеля, а обобщенное изображение агрессивного «птичьего языка» партийной номенклатуры. Он энергичен, напорист в этом образе, он свято верит в правоту своих слов. И завершающий собрание оратор – Тройкин – для него вовсе не примкнувший к предыдущим критикам Дмитрий Шепилов, а универсальный идеологический функционер, готовый руководить всем – от сельского хозяйства до музыки. В этой роли блистательный артист по-деревенски грубоват, прямолинеен, вульгарен. Мировая оперная звезда, которого зрителю привычнее воспринимать в образах Аттилы, Бориса Годунова или Моисея – масштабных правителей, способных на глубокие чувства, в этот раз был более близок к образам Дона Маньифико, алжирского бея Мустафы или Дона Базилио, персонажам невероятно пластичным, хитрым, гротескным. Абдразаков сознательно придал произведению Шостаковича характер карнавала. И публике это настолько понравилось, что пришлось бисировать финальную часть выступления Тройкина.
И вновь Ильдар Абдразаков призывал к бдительности и, размахивая алым платком над головой, выделывал замысловатые коленца в причудливом танце, уходя за кулисы и увлекая за собой вальяжно покачивающегося в музыкальном ритме «Камаринской» Александра Сладковского.
