За пределами авангарда

Отмечая 120-летие со дня рождения Дмитрия Шостаковича, редакция «Музыкальной жизни» обратилась к исполнителям и композиторам с просьбой ответить на вопросы о смыслах и стилистических ориентирах музыки юбиляра. 

1. Важны ли вам сегодня политический контекст и подтексты музыки Шостаковича?
2. Какие произведения Шостаковича вы бы включили в «обязательную школьную программу»?
3. Шостакович для вас авангардист или традиционалист?

Результаты нашего опроса публикуем ниже.

 

Федор Безносиков,
музыкальный руководитель и главный дирижер Московского театра «Новая Опера»

1. Музыку Шостаковича, конечно, невозможно отделить от исторического контекста (впрочем, это касается почти любого автора). Но, несмотря на то, что его сочинения – звуковой слепок эпохи, они тем не менее глубоко личные и зачастую рождают новые, чистые смыслы даже там, где изначально заявлена программность. Так что политический контекст крайне важен, но все же служит мостиком к пониманию и разгадыванию переживаний самого автора, а также мыслей, состояний и характеров, которые он заложил в свои сочинения.
2. Четвертую симфонию и «Антиформалистический раёк».
3. Я думаю, что уникальность и отчасти парадоксальность стиля Шостаковича в том, что порой он звучит как традиционалист в костюме авангардиста, а иногда ровно наоборот. Как авангардист он ярко проявлял себя в операх «Нос» и «Леди Макбет Мценского уезда», во Второй, Третьей и Четвертой симфониях. Вдохновляясь европейским модерном от Берга до Хиндемита, Шостакович активно использовал атональность, диссонансы и шумовые эффекты. Но тяготел и к строгой форме – симфониям, квартетам, концертам; вел диалог с Малером, Мусоргским и Бахом. Правда, зачастую «взрывал» классическую структуру изнутри, выворачивал ее наизнанку, превращая в гротеск. Думаю, в этом сочетании несочетаемого, а также в смысловой правде и колоссальной внутренней силе и кроется секрет притяжения музыки этого великого композитора.

 

Марк Булошников,
председатель Нижегородской региональной организации Союза композиторов России

1. ХХ век, мне кажется, никуда не ушел. Одни явления продолжают существовать, иные реваншируют. Беда в том, что мы другие, а время словно запаздывает. И получается – и хочется забыть, и не могу… Но факт в том, что чем мрачнее времена, тем сильнее проступает все напряжение музыки Дмитрия Дмитриевича. Во всяком случае, в моем восприятии (но так действует не только музыка Шостаковича, конечно).
2. К сожалению, Шостаковича часто все еще подают как «автора Седьмой симфонии» (по крайней мере, на уровне музыкальных школ и училищ). И эта давно сложившаяся конструкция по-прежнему почему-то не пересмотрена. Мне кажется важным сразу показывать разного Шостаковича: оперу «Нос» и балет «Золотой век», из симфоний – Четвертую, Девятую, Пятнадцатую (признаться, мои любимые).
3. Ни тот, ни другой! Все-таки это некие установки, предопределяющие творческую ориентацию художника. А для Шостаковича после «хулиганств» молодости основным вектором было сохранение внутренней свободы. Как хорошо известно, в силу обстоятельств композитор шел на самые разные компромиссы, и это явно не было на пользу его музыке. Однако глубинно он все равно оставался свободным, в том числе в рамках классических жанров, чему свидетельством являются и поздние его творения (те же квартеты и симфонии). Может, эта свобода была в том числе и от привязанностей к любым крайним проявлениям в искусстве.
   

Юрий Каспаров,
композитор, профессор Московской консерватории

1. На мой взгляд, важны только с чисто исторической точки зрения. Это ведь откровенно «советское» изобретение, когда музыка стала чем-то вроде эзопова языка. В ту пору искусство считалось идеологическим оружием, и именно в силу этого музыка оказалась сильно перегруженной «инородными» элементами, добавившимися к ней из литературы, философии, театра, религии… Причем добавились они крайне неорганично и, следовательно, неудачно. Синтез разнородных элементов предполагает получение некоего нового качества. Здесь же, в советской музыке, каждый элемент чисто механически наделялся особым немузыкальным смыслом. По сути, это оказалось «фигой в кармане».
2. Шостакович обладал чрезвычайно высокой композиторской техникой, которой нередко бравировал. Он любил брать какой-нибудь ничтожный, негибкий и невыразительный материал и работать с ним. И работал так, что очень скоро из этого «непригодного» тематизма вырастало огромное, стройное, впечатляющее музыкальное здание. Безусловно, каждый молодой композитор должен изучать Шостаковича с этой точки зрения. Обязательным в школах должно являться хотя бы очень поверхностное знакомство с оперой «Нос», а также с «длинными» Четвертой и Восьмой симфониями. Это было бы полезнее штудирования его «Прелюдий и фуг» или струнных квартетов.
3. Шостакович не был авангардистом по определению. Авангард – это изобретение и декларация приема, и ничего больше. Что касается традиционализма, то под этим термином устойчиво понимается «музейное» сохранение накопленных ценностей, и именно поэтому среди творцов-традиционалистов так много компиляторов, а не композиторов. Безусловно, Шостакович был ярким новатором, и если бы не асфальтовым катком проехавшаяся по нему в 1936 году печально известная передовица в «Правде», он стал бы еще более значимым композитором. 

 

Петр Лаул,
пианист, профессор Санкт-Петербургской консерватории

1. Конечно же, важны, поскольку это неотъемлемая часть его музыки, а также потому, что и сейчас очень многие из этих подтекстов актуальны и отзываются в нас практически с той же силой. С другой стороны, я бы не стал сводить всю музыку Шостаковича к историко-политической иллюстрации. Музыка Дмитрия Дмитриевича сложнее и многослойнее: она и факт чистого искусства высшей пробы, и роль личных, интимных переживаний композитора, пожалуй, недооцениваемая, в ней велика.
2. Немного пугает «обязательность» программы. Когда-то в школьные годы я изучил всю его музыку «по любви». Наверное, надо предоставить возможность учащимся самим выбирать, и не только из симфонической музыки, но и из камерной, квартетной. Я бы, как ни странно, для «легкого» вхождения в мир Шостаковича посоветовал Девятую симфонию.
3. Шостакович был чистым авангардистом недолго, в период создания оперы «Нос». Потом он просто перерос эти узкие определения и стал самим собой – новатором и традиционалистом в той мере, которая ему была нужна.

Екатерина Мечетина,
пианистка, заслуженная артистка России, доцент Московской консерватории

1. Когда только-только было сказано в открытую, что, оказывается, Шостакович в своей музыке постоянно находился в противостоянии с властью, когда широким кругам музыкантов стало известно, например, что существует такое сочинение, как «Антиформалистический раёк» (премьера в СССР состоялась 25 сентября 1989 года), и что теперь можно взяться за изучение и этой, «политизированной» стороны творчества Шостаковича, – конечно, этот контекст стал чуть ли не преобладающим в восприятии музыки Шостаковича. Не обошлось и без немыслимых перегибов – известно, что некоторые «исследователи» даже Ленинградской симфонии пытались приписать не тематику борьбы с фашизмом, а идею духовного противостояния советскому строю.
   
   Лично мне эта тема в творчестве Дмитрия Дмитриевича на данный момент не является самой близкой. Я не отрицаю существование иронии и сатиры в музыке, я понимаю традиции русского искусства, связанные с обличением разных уродливых социальных явлений. Но следует отличать: есть социальная сатира – и есть образ личной «фиги в кармане», да еще и усиленный, поданный с нажимом, многократно. Мне политическая фига в кармане сейчас кажется не самым ценным аспектом во всем многообразии творчества этого поистине величайшего художника. Жаль, что зачастую ассоциация с этим контекстуальным пластом стала преобладающей при мысли о Шостаковиче. Это что касается политических КОНтекстов. Что же касается ПОДтекстов – это совсем другое. Первый фортепианный концерт – для меня самое часто исполняемое сочинение Шостаковича. Сколько там аллюзий, цитат, явных и скрытых, а может быть, еще и не распознанных! Вот это фейерверк, вот это сила молодого таланта, где глубина меланхолии в безумном коктейле перемешана с фиглярством, а условно-почтительные реверансы в сторону Баха и Гайдна – с уличными песенками, которых и слова-то не процитируешь в приличном месте. Большое количество подтекстов, которые предполагаются быть узнанными, считанными слушателем, – один из признаков новой эпохи в искусстве, вовсю наступавшей в те годы, и по сей день этот прием – один из самых актуальных. Но это не только у Шостаковича. Да и вообще, существует ли искусство в виде чистого текста, лишенного каких бы то ни было подтекстов?

2. В первую очередь – уже упомянутую Седьмую «Ленинградскую» симфонию. Причем на уроках истории. Желательно слушать ее с соответствующим видеорядом. Затем – ряд пьес из тех, что принято исполнять на бис. Знаменитый Вальс из фильма «Первый эшелон», Танец ломового извозчика из балета «Болт» и тому подобные.  А затем можно приближаться и к фортепианным прелюдиям, к Восьмому квартету, к Пятой симфонии и следовать далее.
3. Шостакович столько в себе сочетает, что так разом взять и отнести его к одному из разрядов, пожалуй, было бы необдуманно. Нет сомнений, что изначально школа его совершенно традиционная, с мощнейшей опорой на полифоническое мастерство, на знание созданного предшественниками. Шостаковича часто ставят в один ряд с Мусоргским; но ведь Мусоргский-то и был одним из самых удивительных новаторов! Поэтому Шостакович – традиционалист, опирающийся на традиции новаторства. Или новатор, идеально владеющий традицией.

Алина Подзорова,
композитор

1. Я разделяю для себя политический и культурно-музыкальный контексты. Политический не так для меня важен, я считаю, что Шостакович, как и всякий большой художник, возвышается над актуальными для своего времени проблемами, переводя их на уровень осмысления вечных проблем бытия. А подтекст музыки – явление очень интересное, позволяющее познать произведение искусства в еще большем смысловом объеме. В каждом своем сочинении Шостакович создает многослойный мир. Его музыку можно полноценно анализировать методом интертекстуального анализа, пришедшего в музыкознание из литературоведения. Как давний и преданный поклонник оперного жанра не могу не сказать о том, что особенно обращает на себя внимание аспект интертекстуальности в музыкальной драматургии оперы Шостаковича «Катерина Измайлова», где преломляются шедевры оперной классики Чайковского, Яначека, Мусоргского, Берга на различных уровнях и в разнообразных формах. У настоящего гения всегда проявляется диалог с мировой культурой на каком-то необъяснимом космическом уровне обобщения, при котором он творит будто бы в связке, но при этом не теряя своего лица, стиля, почерка.

2. Думаю, современным школьникам было бы интересно и полезно ознакомиться с оперой «Нос», Пятой, Седьмой, Восьмой, Одиннадцатой и Двенадцатой симфониями. «Нос», мне кажется, не может не впечатлить мощным художественным синтезом гротеска, сатиры и психологической драмы. А в симфониях Шостакович, с моей точки зрения, сближается с выдающимися русскими религиозными философами Бердяевым, Булгаковым, Струве. Всех их объединяет то, что они видели в революции начало новой христианской эры, основанной на всечеловеческом братстве.
3. Я бы сказала – авангардный традиционалист. Мне близка мысль профессора Московской консерватории Вячеслава Медушевского о том, что каждый великий художник XX века по-своему преодолевал авангардизм: Шостакович преодолел его болью за человечество, Прокофьев – ослепительной светоносностью.

 

 

 

Наталья Прокопенко,
композитор, педагог

1. Шостакович жил и творил в непростое время. Но, как известно, сложные времена рождают сильных личностей. Как любой большой художник, Шостакович по глубине высказывания находится за пределами исключительно политического или злободневного контекста. То, что было им написано согласно актуальной на тот момент ситуации, сейчас воспринимается уже шире, с точки зрения более обобщенного метафизического уровня. Как противостояние Правды и Лжи, Добра и Зла. И, конечно, темы величия человеческого духа, судьбы творца актуальны всегда, выходят за рамки конкретной эпохи, музыкального стиля.
   
2. В зависимости от возраста и потребностей учащегося творческое наследие Шостаковича может быть включено на разных учебных этапах в программы различных музыкальных дисциплин. На раннем этапе освоения композиции, например, помогут разбудить фантазию образные пьесы для фортепиано. На дальнейших этапах, особенно при изучении полифонии, нельзя обойти «24 прелюдии и фуги». И конечно, Седьмую симфонию.
3. В своих творческих поисках Шостакович преодолевал границы привычного, ожидаемого, «общепринятого». Как, например, в оркестровке Четвертой симфонии либо в тематике Четырнадцатой. Этот аспект заставляет не раз обращаться к его творчеству, переслушивать уже, казалось бы, знакомые сочинения. Соединяя в своем наследии вечные темы и новаторство, как в форме, так и в содержании, Шостакович стоит над формальным разделением на «авангард» и «традицию».

Антон Сафронов,
композитор

1. Контексты и подтексты «важны» любые – близки они или нет. Мне близки контексты/подтексты Четвертой, Шестой, Восьмой, Десятой, Тринадцатой симфоний. Важен и контекст «Песни о лесах» – но мне, мягко говоря, не близок. (Хотя рождает сложный спектр восприятия сродни рефлексиям Венедикта Ерофеева, Лимонова, Пелевина.) Важен контекст «Леди Макбет Мценского уезда» – но тоже не близок. (Зато близок современному западному «вокизму», чей прообраз столетней давности определял культурную политику СССР до середины 1930-х. Именно смена курса стала причиной внезапной немилости оперы.) Можно ли полноценно воспринимать Шостаковича вне контекстов? Думаю, да: его любят во всем мире, в странах и культурах, где эти контексты могут просто не считываться. Но мне, выросшему внутри них, трудно от них абстрагироваться.
2. Если именно в школьную, для подростков, – то Первую симфонию, Трио памяти Соллертинского, выборочно Прелюдии ор. 34 и «24 прелюдии и фуги» ор. 87. Рискнул бы дать и «Нос»: подростковое восприятие особенно открыто новому музыкальному языку, чему помогает гротескно-абсурдистское содержание. Если же «обязательная программа» – метафора более широкая, мой минимум: «Нос», Четвертая, Восьмая и Четырнадцатая симфонии, Трио и Пятнадцатый квартет.
3. Это ложно сформулированная альтернатива. Шостакович – «авангардист» (в разной степени) в «Носе», «Афоризмах», Первой фортепианной сонате, ранней Второй и поздней Четырнадцатой симфонии. Он же (условно) «традиционалист» большого стиля – в Восьмой симфонии и Первом скрипичном концерте. Он автор и канонической «военной симфонии» – Седьмой, и столь же канонических образцов сталинской пропаганды – «Песнь о лесах», «Родина слышит». Он же предвестник постмодерна, без которого немыслимы будущие Шнитке и Пярт: финал Четвертой симфонии, Первый фортепианный концерт, некоторые прелюдии и фуги. Для меня он ценен именно сложностью и многослойностью этих сочетаний.

Иван Соколов,
композитор, пианист, лектор

1. Да, конечно, многозначность подтекстов только подчеркивает невероятную чистоту и высоту его музыки.
2. Седьмая симфония. Второе Трио.
3. Он для меня не укладывается в эти определения. Либо и то, и другое. Либо же ни то, ни другое. Его музыка над этим. Он не думал, наверное, об этом, когда сочинял.

Антон Танонов,
председатель Союза композиторов Санкт-Петербурга

1. И да, и нет. Как часть истории создания его музыки и как одна из составляющих внутреннего мира композитора – с этой точки зрения очень важно. С другой стороны, «переплавленные» гением Шостаковича политические события становятся вневременными, приобретают характерзакономерностей высшего порядка, и конкретная событийность первоисточника уходит на второй план.
2. Тринадцатую симфонию, Второй фортепианный концерт, оперу «Нос».
3. Он классик. Вне времени.

 

Филипп Чижевский,
дирижер, художественный руководитель ГАСО России имени Е.Ф.Светланова

1. Безусловно, музыка Шостаковича впрямую отражала время, в котором он жил. Будь оно другим, Шостакович писал бы иначе – сложно в этом сомневаться. Резонанс того времени во мне сегодняшнем будоражит эмоции, помогающие интерпретировать его музыку. Относительно же внутренних переживаний автора – думаю, одному Богу известно, что творилось в его душе. Ни один исполнитель, ни один исследователь творчества Шостаковича такой информацией не обладает. В этом я абсолютно убежден. Мы можем лишь представлять, как его бросало из одного состояния в другое, как он уживался с самим собой. Вместе с тем хорошо известны публичные проявления личности Дмитрия Дмитриевича: воспринимать буквально многие из его заявлений такого рода, сделанных подчеркнуто сухо, вряд ли стоит.
2. Я бы сказал так: «школьная программа» для меня – это вся жизнь интерпретатора музыки Шостаковича. Естественно, каждый исполнитель, не впервые обращающийся к тому или иному его произведению, всякий раз сталкивается с новыми сложностями, задает себе в этой связи новые вопросы и чаще не находит на них ответы. Наверное, порекомендовал бы всем в первую очередь изучать квартеты – «азбуку» Шостаковича. Из симфоний – акцентировал бы всеобщее внимание на Четвертой, Восьмой («два плеча» одного человека), Одиннадцатой и Пятнадцатой. Из опер – «Леди Макбет Мценского уезда» (можно ли обойти ее стороной?).
3. Авангардность Шостаковича – за пределами авангарда. Слово же «традиционный» для меня равно «среднестатистическому». Не то чтобы оно уместно в подлинном искусстве, музыке высшего порядка. Однако если нужно непременно выбирать между «авангардистом» и «традиционалистом», то, несомненно, «авангардист». Но это авангард возможностей человеческой психики, остановлюсь на таком определении.

Дмитрий Юровский,
дирижер, художественный руководитель Симфонического оркестра Московской областной филармонии

1. Думаю, что политический контекст, так же, как и все подтексты музыки Шостаковича, вне времени. И история показывает, что в любой момент подтексты Шостаковича все равно становятся актуальными. Просто прочитать эти подтексты можно по-разному, да и композитор сам оставлял всегда такую свободу. XX век в этом смысле от XXI века ничем не отличается. Могли измениться некоторые контексты, могли измениться некоторые ситуации, как в одной стране, так и во всех остальных. Но без политики и без двойного смысла музыка Шостаковича невозможна и по сей день.
2. Хотелось бы, чтобы Шостакович вообще входил в обязательную школьную программу, потому что он очень разный. Хорошо бы, чтобы был выбор из каждого жанра. Надо в отрывках включать и оперу «Нос», и обязательно оперу «Леди Макбет Мценского уезда». Потом немного уделить времени его балетной музыке, которая в то время практически вся была запрещенной – будь то балет «Светлый ручей» или балет «Болт». Из симфоний, мне кажется, непременно стоит узнать Первую симфонию Шостаковича, чтобы понять, с чего все начиналось. Обязательно услышать его самые судьбоносные симфонии: Пятую, Седьмую, конечно же, «Ленинградскую», Восьмую, Десятую и Пятнадцатую, с целью осознать, чем, в общем-то, завершилось его творчество. И я думаю, что фрагментарно желательно услышать и концерты, и вокальные циклы. Суммируя, полагаю, что недостаточно включить два-три произведения целиком, а желательно в отрывках коснуться всего творчества Шостаковича.
3. Шостакович для меня прежде всего – человек, который жил в системе и всем своим существом старался в систему не вписываться. Поэтому для авангардистов, скажем так, он всегда был традиционалистом, для тех же, кто более консервативно настроен, он был авангардистом. В общем, Шостакович, по сути, – то, чего ты в данный момент от него не ждешь. И бывает это даже в одном отдельно взятом произведении. Причем не для того, чтобы жить ради конфликта, нет. Просто Дмитрий Дмитриевич считал, что во взрыве и в конфликте и рождается, собственно говоря, гармония.

 

Материал подготовили Евгения Кривицкая и Антон Дубин