Персона
ВЖ Твои симфонические сочинения нередко выстраиваются как диалог с конкретными адресатами – Малером («Анафора»), Рахманиновым («Ты – ликами цветов»), Вагнером («Увертюра к увертюре к “Тристану и Изольде”»). Почему сейчас в центре твоего внимания оказалась фигура Софии Губайдулиной?
АР Для меня это прежде всего жест благодарности. В юности фигура Губайдулиной – так же, как и фигура Шнитке, – во многом сформировала меня как композитора. Я не был ее учеником фактически, но ее музыка оказалась принципиально важной для моего становления.
Идея нового симфонического сочинения принадлежит дирижеру Алексею Рубину: вместе с Московской филармонией они заказали партитуру, и вот в январском концерте мои «Сверчки» прозвучат рядом со Вторым скрипичным концертом Губайдулиной.
ВЖ Когда ты впервые услышал музыку Софии Асгатовны?
АР Как и большинство людей на планете – в мультфильме «Маугли». Тогда, в детстве я, конечно, не знал автора, но незамутненным восприятием почувствовал инаковость, нетипичный для советской мультипликации звук: смелый, додекафонный, многослойный, сверхпластичный.
Одно из моих самых любимых ее сочинений – «Музыка для флейты, струнных и ударных». Там оркестр разделен на две группы, настроенные в четверть тона. Два сосуществующих пространства, между которыми балансирует солирующая флейта. Возникает ощущение зависания между двумя мирами в попытке свести их к единению. Тембр у Губайдулиной и инструмент – это особенно подчеркнутая персонификация или воплощение героя. Ощущается, что сама София Асгатовна – флейта, так любимая ею. Напряжение между инструментами напоминает шекспировскую драму, и этот буйственный музыкальный театр (без внешней перформативности, но с внутренней) разверзается перед нашим слухом.
ВЖ Какие особенности письма Губайдулиной восхищают тебя как композитора?
АР Прежде всего работа с фактурой, дар чувствования пластичности инструментов и их взаимодействие. Это ее качество можно сравнить разве что с французской линией – от Дебюсси до Жерара Гризе. Особенно точно это ощущается в ее камерной музыке. Быть может, в меньшей степени в оркестре с его макрооптикой.
Музыкальная драма Губайдулиной – это всегда история испытаний героя, архетипическая модель, восходящая еще к «Одиссее» Гомера.
ВЖ Для меня музыка Губайдулиной по-настоящему раскрывается именно в живом звучании, не на записи.
АР Соглашусь. Если говорить об условно выделенной «московской тройке» – Денисов, Шнитке, Губайдулина, – то сегодня именно музыка Софии Асгатовны звучит во всем мире особенно часто. Предполагаю, во многом потому, что у интерпретаторов в этой музыке есть максимальное пространство для проявления собственного потенциала – от внешне виртуозного до внутренне осознаваемого. Разумеется, Губайдулина феноменально владеет оркестровкой симфонического оркестра, но дело здесь в редкой интуиции касательно инструментального письма и особенном типе физического проживания музыки.
ВЖ Что в музыке Софии Асгатовны делает ее особенно созвучной нашему времени?
АР В основе многих ее сочинений лежит тезис романтической эпохи: человек, стоящий перед ударами судьбы – испытавший многое, но не сломленный. Каждый из нас сегодня сталкивается с мощными внешними вызовами и неизбежно ищет, где взять силы, чтобы этот напор выдержать.
Музыкальная драма Губайдулиной – это всегда история испытаний героя, архетипическая модель, восходящая еще к «Одиссее» Гомера. У Софии Асгатовны этот конфликт доведен до предела, и потому он так остро резонирует с нашим временем. Каким бы ироничным или циничным ни казалось наше время, эта романтическая установка по-прежнему резонирует со слушателем.
ВЖ Твоя новая пьеса называется «Священные сверчки Софии». Откуда этот образ?
АР Здесь несколько слоев. Семантический – София как имя и как премудрость. Фонетический – «Св», «Со». Мне важно было ощущение синхронизации смыслов.
ВЖ Синхронизации?
АР Именно. Я давно наблюдаю за природными феноменами вроде мурмурации – когда косяк рыб, стая птиц, стрекотание сверчков вдруг синхронизируются. Это похоже на аплодисменты в концертном зале: рано или поздно они всегда приходят к унисону. Возникает ощущение, будто мир подмигивает тебе, открывая мгновение гармонии. В этот момент человеку дано лишь созерцать эту софию – премудрость – через такие совпадения.
Музыканты идут за дирижером, вместе дышат – и возникает чудо мурмурации.
ВЖ Как идея отражена в партитуре?
АР Оркестр разделен на несколько групп, которые то расходятся, то вновь сходятся воедино. Два рояля настроены с разницей в четверть тона, некоторые группы духовых и струнных – тоже. Это создает напряжение между разными звуковыми пространствами. Привычные тембры теряют узнаваемость, начинают мимикрировать, превращаясь во что-то иное. И то, что поначалу кажется дуальным и расколотым, постепенно обнаруживает свою единую природу.
ВЖ В этом близость к эстетике Губайдулиной – противопоставления у нее в итоге обретают единство.
АР Вспоминаю сочинение Софии Асгатовны, где это особенно ясно проявлено, – Концерт для двух оркестров: симфонического и эстрадного.
ВЖ Обращаешься ли ты к цитатам в «Сверчках»?
АР В пьесе нет прямых цитат или стилистических заимствований из ее музыки. Это скорее эмоциональный жест – знак глубокой благодарности великому мастеру, чей голос запечатлен навсегда в истории музыки.
ВЖ Как жанрово ты определяешь новую пьесу?
АР Формально она могла бы быть Концертом для двух роялей с оркестром – в середине есть квазикаденция. Но в той же степени рояли мыслятся и как оркестровые инструменты. В «Сверчках» мне было важно выразить постепенные мутации процессов и трансформацию одного в другое.
ВЖ В последние годы ты активно работаешь с саунд-артистами, рэперами, R&B-исполнителями. Как этот опыт влияет на твое слышание оркестра?
АР Когда я учился электроакустической композиции в Цюрихе, я работал с алгоритмами, анализировал звук, буквально рассматривал его под микроскопом. Это полностью перезагрузило мое композиторское мышление. Возвращение к акустике после этого явилось возвращением в райский сад. Когда я работаю с оркестром, то стараюсь пересечь границу утопии – найти что-то новое, несмотря на кажущуюся изученность.
ВЖ Не было соблазна добавить электронику в «Священные сверчки»?
АР Электроника всегда соблазн (смеется). Но оркестр для меня ценен именно как система ограничений: диапазоны, тембры, иерархия. Музыканты идут за дирижером, вместе дышат – и возникает чудо мурмурации. Это одно из главных таинств музыки – момент, когда разрозненное становится единым.
ВЖ Через тернии к звездам?
АР Одна из моих любимых метафор – жест фотографа, складывающего руки в прямоугольник, выбирая кадр. Через строгую рамку с выверенной внутри композицией вдруг начинает просвечивать вроде все тот же, но совершенно обновленный мир – и именно эта тайна обновления влечет нас.
