События
«Без Бога в церкви просторней – факт / но все же жалко, что он ушел»: Юрию Арабову, оказывается, удалось невозможное – описать никогда не слышанный им концерт в московском ДК «Рассвет», где выступила безупречных скрипичных качеств Лидия Коваленко из Петербурга, концертмейстер камерного оркестра «Дивертисмент»: был ее одиночный вечер. Нет, наверное, Бог все же не покинул «намоленное место» – явился ведь неожиданно «Ангел-хранитель» Бибера (или, словами Лидии, «Охраняющий ангел»), финальная пассакалия из «Розенкранц-сонат», ювелирно и стильно сыгранная на бис. Но бог авторского замысла и неприкосновенной целостности творения порог модного лофта в тот день даже не переступал («просторней» не стало), вместо него в «Рассвете» царила исполнительская воля (или произвол?).
Да, несомненно, на то и «личные связи» (так назывался концерт, доминантой которого, вероятно, можно счесть Эжена Изаи), чтобы никому и никак их не обосновывать и уж тем более за них не оправдываться. Но Коваленко пояснила заранее, а далее и вживую: играть будет парами, как у нее состроилось в голове. Первая соната Изаи для скрипки соло – вместе с Первой сонатой Баха, Вторая – с Songs Гласса (из его Второго скрипичного концерта), Пятая – с пьесой Ксенакиса Mikka. Спору нет, умелый синтез – штука прекрасная, верная по сути, пользы от нее музыкальному искусству – море. Однако вряд ли кто-то из присутствовавших мог предположить, что «личные связи» окажутся настолько «личными», что вещи будут, повелением исполнителя, распадаться на части, куски сочинений абсолютно разнопланетных авторов начнут перемешиваться, образуя (такая задача и ставилась?) некое новое целое. Никто из нас не судья, чтобы называть этот подход преступлением (или все же?). Хотя вопросы он порождает существенные.
А именно: действительно ли музыка, в ее историческом объеме, представляет собой единый поток («чан», «плавильный котел», «пазл» – каждый волен тут фантазировать), где все равны всем? Так ли уж неважно, какая из изъятых частей опусов (повторюсь: максимально разнящихся) кем написана, как то сформулировала, на моей памяти, примерно теми же словами сама скрипачка? Допустимо ли в принципе «раздирание» многочастного музыкального произведения, существующего (успешно ли, не столь успешно – сейчас не суть) в его авторски задуманном виде? Берется ли нами, слушающими за аксиому, что мы (всегда!) имеем дело со сложносоставным целым, а не со сборником пьес? И, может быть, не последний по значимости вопрос, или даже два: был ли реальный толк (если отбросить эффектность жеста) от всех этих «скрещений рук, скрещений ног»? Убедительна ли та новая (частная) музыкальная действительность, что была ненадолго сконструирована петербургской гостьей в ее любимом столичном пространстве – скорее театральном, чем чисто музыкальном (Лидия обмолвилась и о том, насколько помню)?
На мой слух, Изаи, исполненный с блеском, но без дешевой концертности, в соседстве с Бахом померк. Бах же, «концептуально уравненный в правах», словно лишился на время концерта своего величия (всамделишного! ну не равен ему Изаи, и никто никому не равен – и в человеческой жизни тоже). Гласс – Глассом, не самый выразительный фрагмент, пускай и сыгранный бесподобным по глубине звуком. Хотя вот Лидия, напротив, усматривает в Songs «силу настоящего драматургического центра» на фоне «превратившихся в декорацию картинок Изаи». Ксенакис же, с его звуковыми «подтеками», был для меня и лучшим, и одновременно едва ли не самым чужеродным в той будоражащей разум, странно-притягательной и в какой-то мере незабываемой программе.
