Персона
Екатерина Губанова (ЕГ) — одна из немногих российских певиц, занявших место в первом ряду мирового вагнеровского пантеона. Пианистка и хоровой дирижер по диплому, уехавшая из Москвы со второго курса консерватории, она дошла до Байройта, где поет с 2019 года, и до Кундри — партии, которую сама называет не ролью, а целой вселенной.
В беседе с Константином Никишиным (КН) Екатерина объясняет, почему за двадцать лет на сцене так и не победила страх, вспоминает свою работу с Риккардо Мути, Даниэлем Баренбоймом, Дмитрием Черняковым. Говорит и о «Макбете» Верди, куда решила нырнуть с головой.
КН Сегодня мы видим вас на вершине оперного олимпа, на сценах Венской и Баварской опер. Но этот путь начинается в детстве, и у каждого он свой. Когда вы впервые почувствовали себя музыкальным человеком?
ЕГ Я до сих пор делаю это автоматически: если слышу какой-то звук, пытаюсь его повторить. В пять лет все происходило бессознательно. Например, когда я вставляла кассету в видеомагнитофон, он издавал характерный шум — и я его копировала. Мама все это замечала. Я пыталась играть на любых инструментах, которые попадались под руку, а если их не было, мастерила сама: натягивала резинки на коробочки и извлекала звуки. На детской пластмассовой триоле я на слух подбирала все песенки, которые мы разучивали в детском саду. В конце концов мама не выдержала и отдала меня учиться музыке.
КН В вашей семье были профессиональные музыканты?
ЕГ И в помине не было. Мама по профессии лингвист, преподаватель английского. Хотя изучение языков тоже связано со слухом. Зато в роду был дедушка-грузин, а грузины — нация поющая. Поэтому многие шутят: «А, грузинские корни — значит, голос оттуда».
КН Вы ведь начинали как пианистка?
ЕГ Да, о серьезном пении не могло быть и речи. Хотя в музыкальной школе мне очень нравилось петь в хоре — прежде всего из-за общения, ведь я всегда была девочкой коммуникабельной, но никаких соло мне не доверяли: голос был с «песочком», выдающихся вокальных данных не было. Зато от природы у меня большая рука с длинными пальцами и отличная беглая техника. Я играла очень хорошо — но только в классе с педагогом. Как только приходилось выходить на сцену, даже на обычный экзамен, я из-за волнения теряла чуть ли не семьдесят процентов своего потенциала. Страх буквально сковывал руки. Мечту о карьере концертирующей пианистки пришлось оставить.
Мечту о карьере концертирующей пианистки пришлось оставить
КН С возрастом и переходом в вокал вам удалось побороть страх сцены?
ЕГ Пение — это иная специфика: ну, трясутся у меня руки во время выступления — пускай трясутся, я же пою. Но с дыханием поначалу тоже было трудно совладать, сердце порой просто колотилось от страха. Долгие годы я панически боялась сцены. Притворялась, конечно, что все в порядке, но сама понимала: на качестве исполнения это сказывается. Если бы я меньше волновалась, пела бы, безусловно, лучше. Но это вечная борьба, которая продолжается до сих пор.
Что мне действительно помогает, так это мой почти болезненный перфекционизм. Он проявляется во всем: в отношении к качеству звука, в дотошном копании в партитуре, в невероятно высокой планке, которую я себе ставлю. Морально от этого тяжело, но именно это двигает вперед качество работы. А вот сам по себе страх сцены — чувство глупое и иррациональное. Спасает то, что во время спектакля меня полностью захватывает процесс, особенно если это сложный профессиональный вызов, как, например, партии Кундри или Брангены. Замечательно, когда Вагнер дает тебе целый акт, чтобы привыкнуть к сцене, — это одна из причин, почему я так люблю эту музыку.
КН Был момент, когда вы осознали, что музыка — это ваша судьба?
ЕГ В школе я очень увлекалась историей. А многочасовые сидения за фортепиано воспринимались как принуждение — времени на подростковую жизнь просто не оставалось. Позже на дирижерско-хоровом отделении Мерзляковского училища нагрузки стали еще серьезнее, и я пару раз была готова все бросить. Спасибо маме, она не позволила. А потом пришло осознание, что ничем другим я профессионально заниматься не умею.
А затем у меня вдруг прорезался голос! Пришлось начинать как будто бы с нуля. Помню поступление в консерваторию: я оказалась в одной компании с певцами, уже поющими в региональных театрах. Они в шикарных концертных платьях, с макияжем, а я — в скромной белой блузке и черной юбке, как привыкла в хоре. Сохранилась видеозапись моего поступления: этот извиняющийся, шаркающий выход на сцену… Было страшно, но само пение лилось из меня невероятно естественно. Гораздо естественнее, чем игра на рояле.
КН Вы ведь не окончили Московскую консерваторию, а очень быстро уехали учиться за границу?
ЕГ Да, уехала после второго курса. После одного неприятного инцидента в России я сильно обиделась и решила: «Здесь я строить карьеру не хочу». Поступила в Академию Сибелиуса в Хельсинки. Обучение там шло на английском, а поскольку мама с детства учила меня языку, я сразу смогла свободно общаться. И благодаря природной склонности к языкам уже через полгода нахваталась финского.
КН Наверное, после этого было проще петь Юдит в «Замке герцога Синяя Борода» Бартока на венгерском?
ЕГ Вот на эту удочку я и попалась! Мне говорили: «О, тебе будет легко, это же одна финно-угорская группа». Открываю партитуру — а ничего общего между этими языками нет! Ни одного знакомого слова. Кошмар.
КН Откуда у вас такое глубокое владение актерским мастерством? В опере оно не всегда прилагается к хорошему голосу.
ЕГ Я с детства страстно любила театр, студенткой могла ходить на спектакли по три раза в неделю. Был момент, когда я всерьез собиралась поступать в театральный. Но мой знакомый актер из Театра имени Моссовета сказал мне однажды прямо: «Чтобы идти в эту профессию, нужно быть либо феноменально талантливой, либо ослепительно красивой». Я трезво оценивала свою внешность, а о таланте не имела ни малейшего понятия — и затею оставила. Но желание быть драматической актрисой никуда не делось. До сих пор, читая книгу, обращаю внимание на детали: если написано «она всплеснула руками», пытаюсь понять, как именно она это сделала.
А базу мне заложил один из педагогов в консерватории. Он сказал вещь, ставшую для меня путеводной звездой: «На сцене ни секунды нельзя быть просто так». Всегда должно что-то происходить, в глазах должен читаться ход мыслей, тело должно выражать эмоцию. Эта стопроцентная честность невероятно помогает. Например, в партии Брангены, которую я пела бессчетное количество раз, есть долгие паузы. Ты на сцене, но не поешь — и эту пустоту необходимо заполнять внутренним действием. Это тяжело, но для зрителя разница колоссальная. И для моих коллег тоже: спектакль — командный спорт. Если я своим отыгрыванием могу помочь партнеру создать его персонаж, от этого выигрывает вся постановка. Всегда так делаю.
КН Как вы учите масштабные партии со сложным сценическим рисунком? Например, в спектаклях Дмитрия Чернякова?
ЕГ Если знаю, что предстоит работать с Черняковым, я должна выучить партию наизусть, вдоль и поперек. У него настолько детализированные указания, что музыка должна «вылетать на автомате» — иначе мозгу просто не хватит ресурсов запомнить все сценические задачи. Такие режиссеры, как Черняков, Кристоф Лой или Кирилл Серебренников, полностью перекраивают роль под свою концепцию. В их спектаклях нет места для импровизации. Это нелегко, но невероятно увлекательно.
С режиссерами вроде Тобиаса Кратцера работать проще: как только ты на сто процентов поймешь концепцию персонажа, он отпускает тебя. Могу поступать, как мне думается, внутри заданных рамок.
КН А как в голове сосуществуют разные версии одной и той же героини?
ЕГ На удивление прекрасно. Недавно я впрыгнула в спектакль в Гамбурге без единой репетиции — в совершенно незнакомую постановку, — и роль органично вписалась. Когда ты спел партию раз триста, с ней можно делать все что угодно. И удивительно, что каждый раз все выглядит для меня по-новому.
Исполнители вокруг тебя меняются: новая Изольда, новый Тристан, другой дирижер, иной свет. Да и я сама меняюсь! Философская глубина музыки Вагнера поистине неисчерпаема. Не в обиду коллегам, но если бы мне пришлось всю жизнь петь только Россини, я бы сошла с ума. А Вагнер — это любовь навсегда.
КН Как в вашей жизни появился немецкий язык? Немецкие театры, где вы часто поете сейчас, славятся своей требовательностью к дикции.
ЕГ Серьезная языковая подготовка началась во время стажировки в Ковент-Гардене в начале двухтысячных. Там были великолепные коучи. Я, как попугай, пыталась в точности скопировать интонации и произношение носителей языка. Вообще, немецкий язык требует перфекционизма. Не позволяю себе говорить на нем с ошибками — для меня это как ошибаться в математике. Итальянский язык русскому человеку артикуляционно гораздо ближе. А вот с немецким нужно вывернуться наизнанку, чтобы звучать аутентично. Но это возможно! Моим боевым крещением стала «Валькирия» в Берлине под управлением Даниэля Баренбойма, где я была самая молодая и неопытная из всего состава.
КН Баренбойм славится умением делать неожиданные ставки на молодых артистов.
ЕГ Абсолютно. Наше сотрудничество началось с «Евгения Онегина» в Зальцбурге. Вскоре после этого он доверил мне партию Фрики в «Валькирии» на открытии сезона в Ла Скала! Взять молодого певца и сразу поставить в центр внимания — его фирменный ход. Он оказал мне колоссальную поддержку. Я даже не могу выразить словами, насколько ему благодарна. Как и великому Риккардо Мути.
КН Вы работали с легендарными дирижерами. Сильно ли различаются их методы?
ЕГ Кардинально! Один дает тебе полный карт-бланш, и ты понимаешь, что должна вести за собой весь оркестр. Это фантастическое ощущение ответственности. Другой держит в руках каждую долю такта. Помню свой первый Реквием Верди с Риккардо Мути. Опыта — ноль. Мути буквально «делал» мне диминуэндо на высокой ноте. Сама бы я технически не справилась, но под его жест все получилось прямо на концерте! Это волшебство. А есть дирижеры, влюбленные в музыку так, что ты бросаешься за ними в это море звуков с чувством щенячьего восторга, и страх сцены исчезает полностью. Для меня это Янник Незе-Сеген, Густаво Дудамель, Филипп Жордан. Они светятся изнутри, и музыка рождается словно сама собой. В любом случае, если дирижеру нравится певец, он выстроит баланс оркестра так, что голос будет идеально слышно. Но если он не увлечен исполнителем — шансов нет. Перекричать оперный оркестр, особенно в тяжелом репертуаре, физически невозможно.
КН Бывает ли у вас такое, что вы поете, формально результат есть, но остается неудовлетворенность, поскольку музыкального чуда не произошло?
ЕГ Конечно. Опять же, принимая во внимание мой перфекционизм и то, насколько я избалована роскошными дирижерами и певцами, с которыми работала, бывает, что мне приходится себя успокаивать, проявлять снисходительность. Спектакль — вещь многогранная, всегда можно найти что-то прекрасное для себя. Обязательно будет какой-то великолепный голос, либо красивый костюм, или комфортные гримерки. Всегда найду, чему радоваться. Это, кстати, касается не только работы, а вообще моей философии жизни. Не буду концентрироваться на том, что «дирижер ужасный, давайте все ходить с кислой миной».
КН Иногда от солистов можно услышать: «Премьера отгремела, а петь рядовые спектакли — скука смертная». Профессия певца превращается в рутину?
ЕГ Скука смертная? Что вы! Премьера лишь стресс, нервы и ожидание критики. Настоящий интерес начинается позже. С каждым следующим спектаклем постановка оживает, дышит, набирает силу. Обожаю долгие серии спектаклей! Это возможность пробовать новое, копать глубже. Главный секрет — отложить собственное эго в сторону.
КН Чего вы ждете от грядущего сезона?
ЕГ С замиранием сердца жду сценического дебюта в партии Зиглинды в «Валькирии»! Предстоят две постановки подряд — в Буэнос-Айресе и Цюрихе. Осенью возвращаюсь к своей любимой Кундри в новой постановке «Парсифаля» в Ковент-Гардене. Еще очень жду «Мазепу» Чайковского. Давно мечтала вновь поработать с Дмитрием Черняковым, ведь каждый спектакль с ним дает новые инструменты для следующих ролей. Наконец графики совпали, и я исполню партию Любови.
КН Планируете ли петь Верди?
ЕГ Верди я сейчас пою не так часто, но по-прежнему считаю его прекрасным. В октябре у меня Реквием в Ла Скала — событие, сопоставимое с исполнением Вагнера в Байройте. Еще планируется «Дон Карлос» в одном очень важном театре. Затем будет «Макбет», пока не могу сказать, где и когда. Это шаг в сторону — партия, которую меццо обычно не поют. Долго думала, прежде чем сказать «да», и в какой-то момент поняла: если не сейчас, то уже никогда. Решила не бояться, нырнуть туда с головой.
КН При таком насыщенном графике удается ли вам находить время для нормальной человеческой жизни?
ЕГ Специфика профессии такова, что ты постоянно находишься в эпицентре крупнейших столиц, живешь среди толп людей. Это высасывает энергию и порой мне отчаянно не хватает тишины и покоя. Редкие паузы между контрактами ценю на вес золота. Этим летом я смогла провести целый месяц дома в небольшом городке в Италии. Чистый воздух, потрясающая вода, уют… Контраст с безумным ритмом больших городов просто невероятный. Стараюсь выжимать максимум из любой возможности побыть с семьей. К счастью, моя жизнь не ограничивается только карьерой.
