События
Обновленные цеха Завода Шпагина в фестивальные будни работали днями и ночами. Вместо когда-то ремонтируемых железнодорожных вагонов теперь здесь производят продукцию не материальную, а художественную: лекции, мастер-классы, образовательные проекты, многоактные ночные концерты-променады, премьеры студенческих опер и открытые репетиции, пожалуй, впервые в новейшей истории Дягилевского фестиваля вышли за рамки факультатива, сообщив фестивальной структуре безостановочный график. Испытать на себе действие музыкального конвейера Дягилевского фестиваля – 2019 по меньшей мере означало погружение в мир музыки по самую макушку. На фоне почти пары сотен сопутствующих мероприятий все 34 пункта основной программы казались в этом году лишь временными остановками в бескрайней звуковой вселенной и довольно неожиданных биографических пересечений с ней.
На открытой репетиции Московского ансамбля современной музыки в цеху № 5 Георг Фридрих Хаас – композитор, возглавляющий мировой рейтинг современных академических авторов, объяснял устройство своего Tria ex uno («Три в одном»), созданного на материале Реквиема Жоскена Депре. А на следующий день в лектории цеха № 4 рассказывал, как в интернете познакомился со своей американской женой – Молленой Ли Уильямс-Хаас. Роскошная чернокожая супруга сидела рядом и скромно улыбалась, хотя уже успела запомниться артистичным выступлением в роли автора текста и чтицы на российской премьере «Гиены» – автобиографической саги об избавлении от алкогольной зависимости.
Семейное творчество супругов Хаас на концерте в Органном зале обслуживал Klangforum Wien – ансамбль современной музыки, предваривший пропагандистский антиалкогольный опус Струнным квартетом № 3, сыгранным в кромешной тьме. Сложнейшую партитуру разбежавшиеся в противоположные углы зала европейские струнники преподнесли как спонтанную импровизацию, хотя на самом деле ноты заранее вызубрили наизусть. Изменяемая тьмой геометрия звуковых натяжений, как выяснилось, символизировала сложную мировоззренческую оппозицию композитора с родителями, которые до конца жизни держались нацистских взглядов. В умысле нынешнего Дягилевского фестиваля на столь же емких, отнюдь не только музыкальных смыслах держалось многое. Научив людей слушать современную музыку любой сложности (а в Перми ей действительно внимают, затаив дыхание), фестиваль не останавливается на достигнутом, а размыкает звуковой контекст житийными параллелями.

Наглядным примером тому – «Старик и море», последний спектакль Анатолия Васильева по удостоенной Нобелевской премии повести Хемингуэя. Работу театрального гуру, посвященную 100-летию режиссера Юрия Любимова, сложно оценивать с позиций сугубо театральных. На сцене пермского Театра-Театра она предстала манифестом персонального (причем посмертного) союзничества режиссера-изгнанника (Анатолия Васильева) с режиссером-диссидентом (Юрием Любимовым), чья совместная «вечность» оказалась равной их совместному одиночеству, мудро воспетому в категориях тотального монолога (время спектакля равно времени читаемого Аллой Демидовой вслух рассказа «Старик и море»), тотального торжества рукодельно-символистского театра (огромные голубые лоскуты шевелятся морскими волнами, выгибаются хребтами гигантских рыб) и тотальной власти времени над человеческой жизнью. В этой жизни, – будто делится личным опытом Васильев, – благородству сколь угодно долгого поединка «один на один» никогда не бывать итогом, но лишь предвестием куда более опасных схваток со «стаей акул». Этот библейского величия и библейского же аскетизма театр на Дягилевском фестивале стал темой, идеально вписавшейся в линию доморощенных «Пермских богов», главному из которых – Теодору Курентзису на фестивале тоже было чем поизумлять публику.
Есть чувство, что в истекшем сезоне у пермского худрука и лидера местной «культурной революции» случилось много важного, нового, еще более нового, причем в комбинации со старым, еще более старым. Весной по Европе прокатился Реквием Верди под руководством Курентзиса (и некоторые, в частности, французские, СМИ отметили соединенность в имидже маэстро двух героев давнего и недавнего прошлого – Оскара Уайльда и Мэрилина Мэнсона). В январе–феврале Курентзис поучаствовал в парижском мегапроекте «Дау» (и в качестве центрального персонажа фильма Ильи Хржановского* (Физическое лицо, выполняющее функции иноагента) как минимум был рассмотрен в упор всеми желающими, а в качестве хедлайнера ночных концертов – вовлечен в радикальный сегмент «совриска»). На Дягилевском фестивале, отряхнув, будто пыль, все эти поп- и антипоп-опыты, Курентзис «вернулся к себе»: продирижировал Девятой симфонией Малера, показал в режиме work in progress концертный вариант «Идоменея» (к грядущей постановке в Зальцбурге Питером Селларсом партитура Моцарта практически готова) и завершил фестиваль программой-скрепкой кратенького сочинения Мортона Фелдмана для камерного ансамбля – «Мадам Пресс умерла на прошлой неделе в возрасте 90 лет» с совсем не коротким «Немецким реквиемом» Брамса.

Впервые на Дягилевском не случилось акцентной оперной постановки с Курентзисом. Зато случился сакральный концерт-антифон двух хоров – musicAeterna с подборкой сочинений Арво Пярта и кипрского хора ByzantiAeterna с византийскими песнопениями. Две хоровые традиции – авторская (сочинения Пярта звучали на латыни и на английском) и православно-анонимная поцеловались друг с другом под управлением маэстро-регента на сцене Пермского театра оперы и балета, вполне осмысленно прикрывшего храмовой благодатью светски-театральный и сугубо сакральный хоровые коллективы. О том, что на сцене происходит таинство, дал понять подсвеченный теплым алтарным светом пюпитр дирижера и черные рясы поющих. О том, что голосам древности отвечают совсем иначе поставленные тембры театральных хористов, и что, в сущности, вечной музыке тех и других нет ни начала, ни конца, стало ясно само собой. Обычно с молебнами Курентзис кудесничал в подкупольном этаже Пермской художественной галереи в окружении деревянных богов. Впервые – на сцене Театра оперы и балета – вышло ничуть не хуже.
Из того, что еще случилось впервые, – мастер-класс Теодора Курентзиса с хором musicAeterna. На Заводе Шпагина в музыкальном материале «Немецкого реквиема» Брамса средь бела дня оказались обнаружены колыбельная с «бауканьем» (баюканьем. – Е. Ч.) на гласные «…а-я, а-я…», расслышаны «темные гармонии» Брамса и увиден «райский свет счастья, которое пока недостижимо, но оно придет». Человек двести зрителей, разинув рты, наблюдали «эксперимент, лабораторию» с дирижированием Andante «на четыре» (не подошло. – Е. Ч.) и Andante alla breve, то есть «на два» (подошло. – Е. Ч.). В огромном заводском ангаре живой нормальный 47-летний греческо-русский человек по имени Теодор размышлял о взаимосвязанности того и этого света, как о жизненной норме, находящейся в поле зрения каждого нормального, вменяемого человеческого существа. Но только под его руками ноты становились музыкой. И только его спокойно произносимые слова облек