Исповедь русской души

В рамках Крещенского фестиваля, посвященного 80-летию со дня рождения отца-основателя театра Евгения Колобова, состоялась премьера новой версии шедевра русской оперы, осуществленной Евгением Писаревым.

Предыдущая интерпретация авторства Юрия Грымова здесь продержалась с 2005 по 2023 год. Она основывалась на оркестровой редакции сочинения, которую выполнил Евгений Колобов, – с обилием купюр, переменой музыкальных номеров (к примеру, увертюра исполнялась после первой картины) и даже включением фрагментов из других произведений Римского-Корсакова. Постановка сочетала в себе приметы традиционного академического спектакля вместе с элементами китча и долей экстравагантности. Именно безвкусно-китчево воспринималась, например, идея Грымова сочинить на музыку увертюры почти брейк-дансовые пляски опричников с громким уханьем и смачным притоптыванием. Одним из главных героев той версии становился Бомелий: он впутывал персонажей в водоворот страстей и их же умерщвлял – в помощь ему была свита из мерзких уродцев в лохмотьях. Сомнительно-провокационно выглядел эпизод неожиданного появления окровавленных жертв опричников с веревками на шеях во время сцены безумия царской невесты. При этом образы Марфы, Любаши и Грязного преподносились довольно отстраненно – артистам приходилось самостоятельно лепить их характеры.

Новый спектакль, поставленный Евгением Писаревым, совсем не новичком в оперном жанре, уходит от гиперэмоций и броских красок. Режиссер стремился создать личную и камерную историю – драму о человеческих отношениях, мучительных страданиях русского человека и просто о том, как невозможно уйти от своей судьбы. Поэтому совершенно не случайны здесь купюры: убраны большая танцевально-хоровая сцена опричников в первой картине, «народный» эпизод в начале второй и рассказ Домны Сабуровой в следующей картине. Все это для того, чтобы сконцентрироваться на лирико-драматической ноте, без примет большого русского стиля. И для того, чтобы, как утверждает Писарев, прийти к первоисточнику.

Режиссер справляется со своей задачей. Спектакль, если к нему внимательно присмотреться, построен небанально. Его действие местами будто стопорится и застывает в небытии, но как только ты начинаешь погружаться в созерцание происходящего, возникают subito-вспышки: можно вспомнить взрывы ненависти, охватывающей Любашу перед дуэтом с Бомелием, когда она в бешенстве размахивает своим черным пальто – хотя перед этим все шло весьма чинно и спокойно. Писарев намеренно чередует статику и внезапную экспрессию – больше всего это видно как раз в рисунке роли отчаявшейся Любаши. Она здесь самая эмоционально открытая и живая героиня. Акапельную песню «Снаряжай скорей, матушка родимая» Любаша исполняет, держась за голову, словно в прострации. После страстной мольбы к Грязному она распростирается у его ног: девушка готова даже на самоунижение, лишь бы он не бросил ее. И запоминается красивый, но страшный финал, когда она умирает в объятиях любимого…

Роль опричника, разбившего ей сердце, Писарев специально строит крайне лаконично и используя только одну черту Грязного: его Григорий мужественен и зловеще-брутален, в нем таится скрытая агрессия. Зритель чувствует это через выразительную, но крайне экономную пластику героя и еще больше – через вокальное наполнение.

Марфе режиссер подарил потрясающе детализированную сцену сумасшествия, где у героини нет ни одного лишнего жеста – ее безумие выстроено феноменально точно, одновременно и страшно, и трогательно. Пронзительно выглядит эпизод, когда безумная девушка прижимается к сзади стоящему Григорию, думая, что это Лыков, но затем отшатывается от него: на несколько секунд Грязной наконец может почувствовать рядом с собой ту, которую он так желал, и потом моментально снова ее лишиться, уже навсегда. В спектакле Грымова именно финальная картина была наиболее скучна. У Писарева наоборот – он целенаправленно неторопливо выстраивает действие оперы, чтобы заставить сжаться от боли сердце зрителя в конце, наполненном драматизмом.

Постановка основана на очень тонких и лаконичных мизансценах. Тому, кто привык к крупным мазкам и «кричащей» игре, конечно, будет трудно разгадать и понять заложенные в тех или иных фрагментах смыслы, но кто захочет – их увидит и поймет. Определенная сдержанность, деликатность режиссерского решения высвечивает гениальную музыку Римского-Корсакова: Писарев предоставляет зрителю возможность максимально близко прикоснуться к ней. Его постоянный соавтор художник Зиновий Марголин выстраивает на сцене «Новой Оперы» огромную лестницу, на которой отчасти происходит действие, и масштабную Кремлевскую стену, которая демонстрируется зрителям то целиком, то частями. В финале она озарена кровавым красным (художник по свету – Александр Сиваев), подчеркивающим трагизм происходящего. Во второй картине много воздуха: стена будто вдалеке, а в углу справа виднеется дерево с осыпающимися осенними листьями, с которыми играются Марфа и Дуняша. Затемненную сцену освещают зажженные свечи. Особый акцент на них сделан в квартете Марфы, Дуняши, Собакина и Лыкова: исполняя его, каждый из них подходит к одному из светильников и молится за собственное и семейное счастье, которого, увы, в итоге не случится. Это самый красивый эпизод спектакля.

Автор костюмов Мария Данилова, работавшая над ними и в постановке Грымова, в нарядах опричников и женского хора весьма условно и без излишних подробностей показывает время действия: первые – в черных кафтанах с красным подбоем, вторые – в шубах серого, бурого, коричневого цвета. Марфа – традиционно в светлом платье. А вот с образом Любаши художник занятно поэкспериментировала: за весь спектакль героиня ни разу не щеголяет перед зрителями своими роскошными черными волосами. В первой картине она в аскетичном уборе, который полностью прячет прическу. Такой же убор – у Марфы в финале, но белый. Это символ страданий двух девушек. Но уже не страдалицей является Любаша к отчаявшемуся Григорию: на ее голове красуется эффектный черный плюмаж. Она похожа на ведьму-гарпию, празднующую победу над своей соперницей.

«Этот плюмаж – как имитация растрепанных волос. Любаша переступила черту добра и зла, она перешла на темную сторону, продала свою душу – и головной убор в финале очень ярко это подчеркивает», – считает Анастасия Лепешинская, поющая партию героини.

Выделяется облик Бомелия, который, по мнению постановщиков, «пришлый иностранец, попавший в непроглядный русский морок», – он одет почти по-современному: в шляпе, длинном пальто, а в руке – саквояж.

Музыкальным руководителем спектакля в «Новой Опере» стал главный дирижер Уральского филармонического оркестра Дмитрий Лисс. Как признается маэстро, в опере он практически не работает, для него это первая встреча с шедевром Римского-Корсакова. В его активе – постановка «Снегурочки» в Австрии, концерты из фрагментов оперных творений композитора в Большом театре и «Новом Иерусалиме», а также «Свадьба Фигаро» Моцарта в Маниле.

Для Лисса «Царская невеста» – не просто о личной драме каждого героя, но о страстях, которые есть в душе любого русского человека. Ярчайшие контрасты, когда лирика нежна и предельно тепла, а драматические кульминации специально подаются чрезмерно плотным звуком, апокалиптически страшно и жутко, – тому подтверждение. При всем этом оркестранты не выходят на первый план и очень бережны в отношениях с певцами – всех отлично слышно, да и с дикцией проблем ни у кого нет.

Лисс целенаправленно местами выбирает чуть замедленные темпы, не только чтобы дать слушателям вкусить красоту музыки, но и чтобы подчеркнуть значимые, узловые моменты действия. Например, особенно запоминается постепенное нагнетание напряжения в оркестровом «послесловии» финала третьей картины, когда за Марфой приходят Скуратов и опричники.

Небесной чистотой ангельского голоса и божественной, иконописной красотой своего лика впечатляет Мария Буйносова в роли Марфы. Певица исполняла эту партию и в старом спектакле Грымова, но в новой версии придала ей еще больше надломленности и неземной отстраненности. Анастасия Лепешинская тоже пела Любашу в той версии, но, по ее словам, Евгений Писарев просил полностью забыть прежний образ и тщательно работал с ней над каждой интонацией. Артистка подчеркивает не мстительность ревнивой фурии, но трагедию, отчаяние страдающей и потерянной женщины. С присущим только ей мастерством Лепешинская придает различные выразительные нотки любой спетой фразе, давая слушателям ощутить душевную боль, переживаемую героиней. Голос певицы то обжигает страстью, то по-колдовски манит и завораживает, а то отчетливо отталкивает своей агрессивной холодностью – например, в дуэте с Бомелием.

Открытие спектакля – молодой Чингис Баиров из Молодежной оперной программы Большого театра. Артист предстает сложившимся Грязным. У него темный, насыщенный, очень объемный драматический баритон, впечатляющий не только силой звуковой подачи, но и остротой атаки каждой интонации. При внешней скупости роли певец создает законченный образ хищника, готового на все, только чтобы завладеть Марфой. Быть может, руководство «Новой Оперы» в будущем возьмет в свою труппу этого артиста? Было бы очень неплохо.

Абсолютно на своем месте Владимир Кудашев (Собакин), Константин Федотов (Малюта Скуратов), Максим Остроухов (Бомелий), Алексей Неклюдов (Иван Лыков), Марина Нерабеева (Домна Сабурова), Анна Синицына (Дуняша) – вокальный уровень постановки очень высок. И это прекрасный повод для дальнейшего ее продвижения в репертуаре театра.

Следующие показы – в марте. Дмитрий Лисс передал эстафету молодому Антону Торбееву. Можно не сомневаться, что он сделает все возможное, чтобы новая «Царская» победно шла в «Новой Опере» и прожила не меньше, чем ее предшественница.

Мистерия звука