Персона
Имя дирижера Ивана Никифорчина стало широко известным после получения звания лауреата на Первом международном конкурсе имени Рахманинова в 2022 году. Теперь его можно увидеть за пультом ведущих российских оркестров, на афишах уважаемых оперных театров. Проснуться знаменитым и востребованным – тоже испытание, с которым молодой артист с честью справляется. Что предшествовало взлету и как складывается сейчас карьера, с Иваном Никифорчиным (ИН) обсудила Евгения Кривицкая (ЕК).
Пока готовилось это интервью, Иван Никифорчин возглавил Московский государственный академический симфонический оркестр.
ЕК Иван, обратила внимание, что на вашем персональном сайте вы позиционируете себя прежде всего как руководителя оркестра «Академия Русской Музыки» (АРМ). Это важно для вас?
ИН Безусловно. Коллектив был создан мной из замечательных молодых музыкантов, моих единомышленников в самый важный отрезок моей жизни. Это был период становления вкуса, выработки собственного почерка, стиля. С 2017 года мы сделали многое. Помимо безумного количества концертов с зубодробительными и невероятно интересными программами, записали два диска для раритетного британского лейбла. Оба диска завоевали престижные европейские и российские награды. Диск с хоровой антологией Лядова (первая мировая запись) отмечен премией ICMA-2022 наряду с работами корифеев – Гардинера, Паппано, Янсонса, Якобса, Тилемана… Мы получили, к нашему изумлению, восторженную критику от ведущих европейских и американских аналитиков, и это было серьезным подспорьем для дальнейшей работы. А чуть раньше записали всего камерно-оркестрового Галынина. Огромные силы вложили в эту работу. «Диском года–2020» назвал галынинскую антологию один из самых авторитетных мировых порталов MusicWeb International. По счастью, наши записи не остались незамеченными и на родине, получив главные награды на премии «Чистый звук».
ЕК А где вы писали диски?
ИН Галынина – на «Тонстудии Мосфильм», Лядова – в студии Академии хорового искусства. Работали с чудесным звукорежиссером Ильей Донцовым. Лядова записывали в разгар пандемии, когда на улицах людей-то не было. Многие наши музыканты тяжело заболевали, все мы рисковали. Репетировали ночами в консерватории, был такой грех. Но это было незабываемое время – по азарту, жертвенности, энтузиазму. Записи всего струнного Галынина, включая мировую премьеру Скерцо для скрипки и струнного оркестра, – это для «Академии Русской Музыки» своего рода исток, среда, из которой мы вышли в мир большой музыки. Эти сочинения, да и все репертуарные приоритеты самых ярких наших лет, открыл для меня и оркестра мой учитель Юрий Борисович Абдоков. Он и дал имя нашему коллективу, причем сделал это не сразу, а только после того, как мы прочно утвердились как устойчивый состав. Изначально установка была на то, что это не однодневный, так сказать, не «проектный» оркестр, а коллектив, у которого должна быть своя судьба, свое лицо «необщего выраженья».
ЕК Это непаханое поле. Многие авторы ждут таких энтузиастов, которые бы взялись пропагандировать, записывать их музыку. Есть ли намерение продолжать исследовательскую деятельность?
ИН Конечно. В наступающем сезоне, благодаря поддержке генерального директора Московской филармонии Алексея Шалашова, которому я очень признателен, «Академия Русской Музыки» будет выступать в рамках специального абонемента Московской филармонии. В ММДМ у нас уже несколько лет действует монографический абонемент «Шедевры русской музыки XX-XXI столетий». Там звучит музыка высшей пробы: Мясковский, Шостакович, Борис Чайковский, Пейко, Бунин, Вайнберг, Абдоков. Ну и много концертов запланировано в главных консерваторских залах.
ЕК Каков статус вашего коллектива?
ИН Пока живем исключительно на энтузиазме. Разумеется, я мечтаю о стабильном финансировании, чтобы мы могли заниматься творчеством и просветительством в том объеме, который я изначально планировал, чтобы реализовать грандиозные планы в звукозаписи, а также в концертной и исследовательской работе. Наши музыканты – самоотверженные, фантастически выносливые люди. Но они люди… Я очень надеюсь, что вслед за международным признанием и профессиональным уважением коллектив обретет какую-то устойчивую материальную опору.
ЕК А кто концертмейстер оркестра?
ИН С самого начала и до сегодняшнего дня – моя жена, Анастасия Латышева. Без нее я бы не смог решить не только массу организационных и музыкальных проблем, но и психологических, в широком смысле человеческих. Она всегда рядом. Ее одобрение или критика, а иногда просто выразительное молчание или вопросительный взгляд, очень существенны для меня. Дирижерская работа связана не только с музицированием, но и с тысячью коммуникативных проблем. Представьте, вы стремитесь собрать музыкантов, разучить с ними то, что никто кроме вас давно не делал и долго еще не сделает, а потом показать это самой широкой и требовательной аудитории. Первое, что необходимо в нашем деле, как я это понимаю, – создание атмосферы, в которой не только возможно, но неизбежно творческое открытие. И вот для этого мне необходим «ключик», которым открывается такая таинственная сфера, как пространство человеческого общения. Многие думают, что я эдакий «рубаха-парень», легко и радостно идущий на контакт. Все не так просто и однозначно. В некоторых случаях я действительно испытываю наслаждение от общения с талантливыми людьми. Но музыка – дело одинокое, личное. А здесь коллектив. Иногда просто не остается сил на «дипломатию», и очень важно, чтобы кто-то незримо помогал в этом. Таким вот незаменимым помощником и является для меня Настя. В государственных коллективах за менеджмент отвечают специальные люди, получающие зарплату. В нашем случае все сложнее, многое приходится делать самим. Но и этот опыт бесценен.
ЕК Можно ли сказать, что Конкурс Рахманинова – поворотный пункт в вашей карьере?
ИН Я часто думаю об этом. Два года прошло с момента окончания конкурса. За это время я продирижировал безумное количество программ, получил возможность выйти на престижные сцены к лучшим оркестрам, но это не остудило внутреннего стремления к уединенной работе, без которой все теряет смысл, и, слава богу, не повлияло на само отношение к дирижерству как способу познания музыки, людей. Вот часто говорят, что конкурс – это трамплин…
Но трамплин – это ведь не подиум, на котором комфортно какое-то время находиться, а импульс, иногда весьма неустойчивый, для дальнейшего движения – взлета или падения.
Качество этого движения зависит от тебя самого во многом. Внутреннее развитие здесь должно гармонировать с внешним, иначе – катастрофа.
Понравиться себе самому, очароваться успехом – путь в никуда.
Это, конечно, невероятно значимый конкурс, а в дирижерской категории – явление уникальное. За несколько дней участники получили возможность работать с тремя выдающимися российскими оркестрами. Я вспоминаю об этом времени с теплотой и волнением.
ЕК Вы уже со всеми известными российскими оркестрами выступили?
ИН Со многими. Удалось, например, закрыть гештальт: до недавнего времени я ни разу не работал с АСО Московской филармонии, о чем давно мечтал. И вот под занавес сезона состоялся концерт, чему был очень рад: безусловно, это коллектив со своими традициями, своим почерком. То, что много разных оркестров «в арсенале», это очень хорошо, учитывая, что есть и собственный коллектив. Я бы не хотел работать исключительно гастролером или выполнять функции «мужа на час», как это часто происходит в нашей профессии. Всякое выступление, особенно в форс-мажорных обстоятельствах, воспринимаешь как вызов, и пока это меня многому учит. Собственно, именно стремлением учиться у музыки (как правило, первоклассной) я и объясняю способность быть постоянно в тонусе. Некоторые молодые (и не только) музыканты на свою пагубу забывают, что черный и непрерывный труд – самый чистый и неиссякаемый источник всех вдохновений. Эмоции от концертов с разными коллективами совершенно особые и в каждом конкретном случае неповторимые. Общаясь с оркестрами «с большой историей», волей-неволей считываешь некую скрытую шифрограмму, проявляющуюся не только в сугубо профессиональных вопросах, но и в том, как понимают разные люди даже такие обманчиво эфемерные субстанции, как юмор, ирония. Все это – настоящая школа, в которой не стыдно и до седых волос быть ревностным учеником. С некоторыми выдающимися коллективами сложились очень теплые отношения, настоящее доверие, и я дорожу этим как драгоценностью.
ЕК Вы легко устанавливаете контакт с оркестрантами? Не приходилось испытывать пренебрежительное отношение в силу вашего молодого еще возраста?
ИН Нет, за молодость мне никогда не мстили, скорее наоборот. Да и что за молодость на пороге тридцатилетия? Это уже не подступы к жизни и профессии, это сама жизнь в полном ее развороте. К тому же я заранее не моделирую стиль общения с музыкантами. Это всегда складывается естественно. Ответственность, уверенность в избранных решениях, то есть их смысловая, стилевая, техническая точность, искренность и уважение к музыкантам определяют успех общего дела. Есть две беды в нашем деле – самоупоение и неуверенность. Оркестр чувствует и одинаково негативно реагирует и на то, и на другое…
ЕК Среди московских коллективов есть один, с которым у вас самые давние отношения, – я имею ввиду Госкапеллу России. Вы же там штатный дирижер?
ИН Я пришел в Госкапеллу в 2015 году, как только поступил в Московскую консерваторию в класс Валерия Кузьмича Полянского. И был принят на работу… в качестве тенора в его хор. И с этого началась моя жизнь в этом коллективе.
ЕК Вы реально пели?
ИН Пел? Вообще-то, уже через два дня после гала-концерта Конкурса имени Рахманинова, я пел в составе Госкапеллы «Всенощное бдение» Рахманинова в Доме музыки. После двух лет работы артистом хора, в 2017 году Полянский сделал меня хормейстером. И я (тенор!) отвечал за группу басов. Это многому меня научило, не только в плане ремесла, но в гораздо большей степени – по части психологии. Я люблю учиться. Ну и, собственно, музыкальный опыт: большинство крупных произведений для хора и оркестра, которыми пришлось позже дирижировать, я пел в концертах – знал их практически наизусть. Затем стал ассистентом главного дирижера в оркестре, а потом – вторым дирижером и до сих пор работаю в Госкапелле в этом качестве. Любой концерт с родным коллективом – праздник, там невероятно тесный душевный контакт…
ЕК Все-таки вам это облегчило работу с оркестром на первом туре?
ИН Если скажу, что нет, мне никто не поверит. При этом не надо быть визионером, чтобы заметить: оркестр Полянского никому «не подыгрывал», с максимальной отдачей и выдающимся мастерством работал с каждым из участников. Репертуар на первом туре был самый сложный в стилевом отношении: симфонии Моцарта, Бетховена, не говоря уж о двадцати пяти «Утесах» Рахманинова. Передо мной стояли сугубо музыкальные задачи, и я благодарен Госкапелле за ее музыкальную и человеческую отзывчивость.
ЕК Как вы готовились к конкурсу?
ИН Прежде всего, это была очень насыщенная внутренняя работа. Надо было подготовить себя не только по части безупречного знания конкурсной программы, но и психологически. С Валерием Полянским мы отдельно занимались в консерватории. Он немногословный человек, но у него огромный практический опыт. Среди тех, кто сегодня преподает в России симфоническое дирижирование, по объему репертуара и интенсивности концертной работы с ним мало кто сравнится. И для меня было очень важным то, что он не пытался «пригладить» меня под какой-то общеуравнительный шаблон. То есть у меня была свобода предельная, включая не совсем ординарную (даже для конкурса) мануальную технику. Ну и, конечно, мы скрупулезно изучали все партитуры с Юрием Абдоковым, который имеет дар непостижимого, едва ли не рентгеновского видения самых таинственных слагаемых музыки, оркестра – того, что для большинства навсегда остается закрытым. Его пониманию сущности стиля, его вкусу и шире – духовному видению того, что есть «добро и зло» в искусстве, я доверяю всецело – это для меня камертон.
ЕК После конкурса для вас открылись и двери театров?
ИН Да, я рад, что есть возможность дирижировать в двух ведущих театрах Москвы – как оперу, в Большом театре, так и балет – в Музыкальном театре имени Станиславского. Некоторые предложения из других крупных театральных центров из-за напряженного графика пришлось пока отклонить.
ЕК Легко ли далась вам работа в хореографическом театре, балетная терминология?
ИН «Щелкунчик» – восхитительная театральная симфония. Это неисчерпаемая по тембровому своеобразию партитура, и мне хотелось, чтобы она звучала не фоном, а в богатстве своих бесчисленных оркестровых, тембровых «фабержизмов». Терминология входила в меня во время репетиций в балетном классе, которые я регулярно посещал. Меня там из-за моей «конституции» иногда принимали за артиста балета. Я все же и раньше что-то в этой области знал. Юрий Абдоков давно написал замечательную книжку «Музыкальная поэтика хореографии: взгляд композитора», которую рецензировал великий Григорович. Мне она очень помогла понять сложный музыкально-хореографический мир.
ЕК Симфонический дирижер постоянно исполняет разные программы, часто новые для себя вещи, в опере и в балете он из вечера в вечер дирижирует одной и той же партитурой. Нет ли в этом монотонности?
ИН Монотонным может быть только внутренний мир, а не внешние обстоятельства. Одно дело – репертуарная судьба конкретного музыканта, иное – репертуарные планы симфонического или оперного коллектива. Художником можно оставаться в любой ситуации. Даже если ты ведешь в театре по два одинаковых спектакля в день, есть возможность всякий раз находить новое дыхание, а главное – передавать это ощущение оркестрантам и солистам. Им-то сложнее. Конвейерное чувство проецируется нередко именно дирижером, а не внешними обстоятельствами. Я не помню, чтобы мне было скучно от подобных «повторений». Если ты перфекционист, это хорошая возможность идти к намеченной цели. В театре важен не только отлаженный механизм. Важно и в отработанный процесс стремиться вдохнуть (другого слова не подберу) жизнь.
ЕК Как вы готовитесь к концерту: только с нотами или слушаете все, что только возможно, читаете мемуарную литературу?
ИН Практически все, что вы перечислили. Но в специальной последовательности. Я стал достаточно давно изучать партитуры исключительно внутренним слухом. Ведь наша психика как работает: если ты что-то услышал впервые, иногда очень яркое по воплощению, а иногда и не очень, подсознание берет это за основу. К изучению фантастических фонографических богатств надо приступ
