Избитое фортепиано и электронный смычок События

Избитое фортепиано и электронный смычок

В Новом пространстве Театра Наций троекратно показали цикл современных камерных опер по материалам произведений Ф.М.Достоевского

Проект «Достоевский 200. Опера» стал частью многожанровой программы, поэтапно раскинутой Театром Наций на весь нынешний год 200-летия русского классика. Тут и спектакли, и лекции, и эксперименты, и лаборатории. Куратором описываемого проекта стал Владимир Раннев.

Для начала он вогнал хронометраж сочинений в жестокие полчаса; набрал не только столичной прописки участников и довесил относительно известных в узких кругах сочинителей – петербуржца Олега Гудачева («Марья Ставрогина») и пермяка Олега Крохалева («Записки из подполья») – второкурсником московской консерватории Егором Савельяновым (в чьих «Звездах, сделанных из огня» образ пожара из «Бесов» Достоевского неожиданно искрит строками трактата Циолковского) и чуть более старшим Романом Жауровым, тоже консерваторцем родом из Петропавловска-Камчатского (в основе его эпизода D-limb opera – короткое письмо Достоевского с описанием загадочного сна неизвестному адресату). Броское слово «опера» в названии проекта, конечно, скорее педалирует необычный для театра драматического профиля разворот к музыке, нежели строгое следование требованиям жанра. Тут нет оркестра, оперных голосов в привычном понимании, весьма условна сценография, труд режиссеров больше смахивает на «сборку инсталляций». Что ж, тем интереснее.

Главной затеей была неограниченная свобода авторов как в смысле работы с литературным источником, так и в выборе звукового материала. Получилось, как заранее и обещали: «Хотя наш проект не назовешь “демократичным”, в равной мере он не будет и “академическим занудством”».

Какое уж занудство, если в «Марьи Ставрогиной» инструменты словно «засунуты» в жерло электронной фонограммы (бит, космические завихрения, низкочастотные пульсы), а в «сцене убийства брата и сестры Лебядкиных» раз двадцать жахают деревянной кувалдой. Сквозь звуковое inferno проступают русалочьи дуэты убогой Хромоножки (Арина Зверева) и статной Лизы Тушиной (Ольга Россини). Николай Ставрогин (Сергей Малинин) в красных перчатках палача отчебучивает рэп: заводит публику и заводится сам. И только в самых тихих местах гудящего месива слышен бас Хроникера (Илья Лаптев). Композитор Олег Гудачев пылко отдался материалу Достоевского, превратив его еще на уровне либретто в агрессивно-жесткий коллаж, как камнями, подбитый названиями титрованных эпизодов: «Я в бесов верую», «Проклятый психопат», «На всех парах через болото», «Все бесы здесь!». Но последнее, что слышим в опере, это сокрушенное повторение фразы: «Я знал, что они будут убиты, и не остановил…». На вопрос, чем работа над оперой категорически не похожа на его работу в драмтеатре, Гудачев ответил: «Возможностью быть и автором текста, и автором музыки». И ведь получилось!

«Бесы» – единственный роман из «великого пятикнижия», на чьем материале «дали в ухо» с энергией, эквивалентной жестокой полемике писателя сразу со всеми его современниками-врагами – от почвенников до либералов, от «всеверующих» до нигилистов. В тридцатиминутке «Звезды сделаны из огня» самого молодого участника – Егора Савельянова, сцепившего тему пожара из «Бесов» с мечтательным утопизмом Циолковского, партитуру начиняют тонкие кудельки колокольцев и электронные «ревы» скрипки с виолончелью. Вне опознаваемой гармонической системы плавают гроздья голосов. Руками и ногами пианистки Марии Садурдиновой (которой еще и помогали) избивалось фортепиано, сбросившее нижнюю деку, словно раненый воин – латы. Искривлениям уже не пойми чьей агонизирующей вселенной (Достоевского? Циолковского?) очень подошла 3D-анимация Егора Пшеничного: в сетчатых полотнищах на экране, будто пойманные рыбы, трепыхались лица певцов и инструменталистов, превращаемые в цифровые созвездия. Под конец на экран вывели плотный текст трактата о космосе с синхронными в такт инструментам подпрыгиваниями обезумевших слогов.

Самой загадочной по смыслу оказалась последняя опера с непереводимым названием D-limb: по мысли автора, что-то вроде спиритического сеанса – практики, к слову, жестоко осуждавшейся Достоевским. Роман Жауров взял сюжетом описание сна из безадресной писательской эпистолы. «Объясните мне мой сон, я у всех спрашивал, никто не знает: на Востоке видна была полная луна <…> Потом из луны вышел щит <…> Щит и буквы осиянные». Красивые голоса, разбиваемый на фрагменты текст, шифр букв-слогов. И все же лучше всех тишину писательской прозы расслышал Олег Крохалев. Для своей оперы «Записки из подполья» он снял с первоисточника жирный слой трагедийности, болезненности и прочих малоприятных черт исповедующегося антигероя, взамен их зыбкой, нежной, пунктирной звуковой геометрией буквально расчистив пространство для бесстрастных монологов и разговоров «подпольного человека» с той, которую в повести Достоевского именуют «проституткой Лизой». В их собеседничестве важнее слов казалась опустошенность, которая буквально выдавливала героев куда-то туда, где, судя по титрам, «тихо и ровно шел снег».

Звуковая неуловимость предстала формой экзистенциальности, как новокаиновой блокадой, «обкалываемой» синхронными pizzicato (акустическая гитара, скрипка), фокусируемой каплями инструментальных унисонов, шевелимой какими-то шорохами и скрипами (с микрофоном трудился Иван Бушуев). В то время как по кирпичной стене снежными хлопьями летали буквы видеотекста про снег, звучало мадригальное трехголосие с повисшей над ним барочной фиоритурой.  Ансамбль N’Caged предстал просто коллективным продолжением Марии Каллас – куда же в опере без дивы! И то, что на такое вдохновил Достоевский, а не какой-нибудь Оттавио Ринуччини, было уже не суть важно.

Возникла догадка, для чего все это было задумано (несколько месяцев назад), выучено (за две недели) и эталонно представлено (в течение трех дней подряд). Конечно, такие проекты нужны (и важны) ради поддержания интереса к современной музыке, извлечения новых имен из «подполья» и переориентировки любых инерций. Ни о чем таком, конечно же, вслух сказано не было. Взамен воспитующего многословия в один из антрактов показывали кураторский перформанс с очевидным намеком на «Преступление и наказание»: пока перкуссионист Дмитрий Щелкин крушил топорами начиненную пенопластами ударную установку, композитор Раннев показывал видео с окрошкой нарезанными фрагментами четырех свеженаписанных опер.

Леонид Резетдинов: Пентатоника выскакивает в моей музыке самым чудесным образом События

Леонид Резетдинов: Пентатоника выскакивает в моей музыке самым чудесным образом

Земля и небо События

Земля и небо

Леонид Десятников получил Платоновскую премию

Разыгранный «Фрейшиц» События

Разыгранный «Фрейшиц»

Премьерная серия показов легендарной оперы Карла Марии фон Вебера «Вольный стрелок» в постановке Александра Тителя прошла 9–11 июня в МАМТ.

Не спать События

Не спать

Сводки с Дягилевского фестиваля