События
Объединяющая тема фестиваля «СтудияФест» в этом году – ойкумена, освоенная человечеством часть Земли. Для концертных программ отобраны произведения композиторов из разных стран и сторон света, кроме Европы и Северной Америки. «Наша вселенная теперь не имеет ни одного уголка, который не был бы исследован, сфотографирован, изучен, пройден естествоиспытателями», – вечер фестиваля начался с такого тезиса ведущего Федора Софронова. Прозвучавшая же музыка смогла его опровергнуть.
Все номера по-разному отвечали на вопрос о том, как же нужно взаимодействовать с прежде неизвестным материалом. Многие имена композиторов мало знакомы широкой публике, поэтому путеводной нитью часто оставалось лишь название, позволявшее предугадать характер музыки, но даже его бывало недостаточно. Так, слово Novelette не обязано отсылать к нарративности и Роберту Шуману только из-за шлейфа ассоциаций. В одноименной пьесе Ашота Зограбяна, выросшей из печальной терции скрипки и альта, угадывалось национальное начало – в мелосе, в ритме, в остраненном звучании фортепианного квартета. И все равно в музыке можно было услышать шумановскую экспрессию напополам с меланхолией, особенно в партии виолончели, которая вела свою линию повествования как авторский голос среди персонажей. Другой важный пласт в этой пьесе – колокольные аккорды фортепиано, трижды напомнившие о себе загадочными многоточиями.
Естественная реакция на неизвестное, встреченное по ту сторону привычного, – поиск знакомого, попытка вернуться в зону комфорта хотя бы в своей голове. Подобным же образом пьеса Festiva Наталии Соломонофф (Аргентина) своим заголовком настраивала на карнавально-праздничный лад. По словам Федора Софронова, в произведении воссоздавалась атмосфера ритуала за счет тембров флейт и перкуссии, в то время как виолончель отвечала за личностное начало. Краткие звуковые эпизоды, разреженные паузами, словно были элементами неназванной мистерии, по-хирургически разобранной на части и вновь собранной. Музыка была и хрупкой, как легкий выдох флейтистки, и оглушающей низким гулом гонга.
Еще одной игрой в ассоциации стала мировая премьера пьесы Юрия Каспарова «Койсан», прозвучавшая уже во втором отделении. Койсанские языки, распространенные на юге Африки, отличаются кликсами – щелкающими согласными, которые для европейского уха кажутся скорее птичьими, чем человеческими. Возможно, именно поэтому для воплощения замысла идеально подошла альтовая флейта – инструмент с глубоким, богатым обертонами тембром и вместе с тем способный на артикуляционные эксперименты. Флейта в руках Марины Рубинштейн отстукивала дробные ритмы, свистела, ворковала, гудела мультифониками – очевидно, что это было не всего лишь подражание загадочным фонемам, а изобретение нового языка со своим синтаксисом. Не осторожные шаги по границе ойкумены, а смелый выход вовне.
Идея магии творения была также и в пьесе азербайджанского композитора Айаза Гамбарли Quinta Essentia. Квинтэссенция – она же эфир – по средневековым представлениям тончайшая материя, сочетающая в себе остальные четыре элемента. Неслучаен и состав ансамбля – как в «Лунном Пьеро» Шёнберга: флейта, кларнет, скрипка, виолончель и фортепиано, тембры которых причудливо искажались в алхимических соединениях. Невозможно было предугадать, как поведут себя инструменты-«реагенты» в новых пропорциях и условиях, когда же разрозненные стихии сольются в долгожданный эфир.
Кроме увлекательного наблюдения за первоэлементами, на концерте можно было заглянуть и внутрь себя – «Внутрь колодца», как переводится название пьесы Таис Монтанари (Бразилия). Несмотря на ослепляющий звуковой облик – струнный квартет и арфа в своей ударной, отнюдь не хрупкой ипостаси, – посыл произведения лежит не на яркой поверхности. В его основу положены «Стихи к мужчинам нашего времени» бразильской поэтессы Хильды Хилст, обличающей грубость и склонность к разрушению власть имущих людей. В флажолетах и глиссандо струнных, в звенящем скрежете у арфовых колков слышались справедливая ярость и отчаянный поиск гармонии, мелькнувшей под занавес робким мажором.
Концерт не стал бы настоящим исследованием terra incognita без тембровых редкостей, поэтому самыми долгожданными номерами стали пьесы с участием специального гостя – Ильяса Камала, композитора, дирижера и исполнителя на кыл-кубызе. Этот древний струнный инструмент может звучать для неискушенного европейского слуха как что-то обобщенно-восточное, отсылающее только к стороне света, но для многих народов – в том числе казахов, башкир, татар – он неразрывно связан с историей и национальным самосознанием. Поэтому в произведениях Азамата Хасаншина (Уфа) и Лилии Исхаковой (Казань) особенно остро ощущался вопрос поиска своих истоков внутри всей музыкальной культуры. Так, в пьесе Хасаншина Dynja Tany («Утро мира») тембр кыл-кубыза выступил в роли символа Башкирии и стал катализатором развернувшегося космогонического мифа. Его сопровождал ансамбль, практически камерный оркестр, пребывающий в своем измерении, более европеизированном. Стихия кыл-кубыза иная – протяженные, словно не знающие метризованного времени звуки-струны, на которые оркестровые эпизоды нанизывались как бусины неправильной формы.
Решающим размышлением о концах и краях стала пьеса Лилии Исхаковой «На границе Ойкумены», написанная специально для этого фестиваля. На предваряющей концерт творческой встрече Лилия рассказала, что для нее этот опыт сложился как попытка отыскать себя, свой голос среди бескрайних возможностей композиторских техник, открытых в прошлом веке и продолжающих расширяться. Это не столько «музыка о музыке», сколько глубокая интроспекция, диалог с самим собой и самовопрошание – что есть за пределами обитаемой Вселенной? Что будет по ту сторону привычной музыки – все она же или же что-то принципиально новое? Ответ будет где-то между: по мнению композитора, опираться на национальные истоки в новой музыке все так же возможно, как и во времена расцвета неофольклоризма. В самой пьесе – широко развернутой, многослойной – стержнем была татарская пентатоника, распетая и у кыл-кубыза, и у инструментов ансамбля. Ощущались также сопротивление и тревога потерять почву под ногами – куда на сей раз приведут шаги за пределы ойкумены? Вектор трудно было определить точно, только наверняка – вперед.
В концертный вечер часто звучала мысль о том, что уже нет на Земле ни одного неисхоженного места, ни одного неизвестного клочка (и у Федора Софронова, и у Юрия Каспарова на творческой встрече), но, несмотря на это, музыкальная ойкумена стала для слушателей шире.
