История
О том, как отечественная культура после 1917 года разделилась на «русскую», то есть эмигрантскую, и «советскую», написаны километры текстов, из которых многие наверняка хорошо знакомы уважаемому читателю. В них с самых разных точек зрения описывается, как «распалась связь времен», как этот распад проявился во всех областях деятельности, связанной с искусством, и с каким трудом хотя бы некоторые связи удалось спустя много лет восстановить. Наша история на одном частном примере показывает, насколько эти крупные обобщения некорректны и неточны: когда речь идет об истинных ценностях музыкального искусства и об их истинных мерилах.
В поле зрения широкой публики эта история попала лишь в XXI веке, хотя задолго до этого – в виде устной легенды, то есть некоего общего «тихого знания», подтвержденного слухами и верой в их правдивость, – была хорошо известна в достаточно узких музыкальных кругах. Суть легенды состояла в том, что Сергей Васильевич Рахманинов некой особой наградой отметил советского пианиста Эмиля Гилельса, ставшего лауреатом крупнейших международных конкурсов в Вене и Брюсселе в 1936 и 1938 годах соответственно. И не как член жюри, куда он не входил, – а от себя лично послал незнакомому молодому коллеге некий особый знак, имевший также и символический смысл. Что должно было свидетельствовать о прямой преемственности отечественной фортепианной школы и традиции. Хоть и неформально, и неофициально – но вполне убедительно. Только подробности, конечно, очень отличались в разных версиях легенды, как оно всегда и бывает в произведениях устного народного творчества, которые живут своей жизнью.
Одним этот символический жест видится как генеральское награждение храброго офицера во время битвы: описано множество случаев, когда командующий снимал собственный орден и жаловал его герою на глазах у свиты. Другим и вовсе кажется, что Рахманинов подарил Гилельсу чуть ли не собственную золотую медаль, с которой окончил Московскую консерваторию.
Вот как описывает ключевой момент этих событий биограф Гилельса профессор Елена Федорович в своей книге «Неизвестный Гилельс», вышедшей в Екатеринбурге в 2012 году. Речь идет об осени 1941 года, когда Эмиль Григорьевич остался в Москве, отказавшись от эвакуации. «Гилельс вариант с эвакуацией не рассматривал, хотя хорошо понимал, что в случае, если фашисты займут Москву, ему спасения не будет. Он вместе со всеми переживал это страшное время, ожидая, когда сможет приносить пользу. Он приходил в опустевшую консерваторию; в один из таких приходов он встретил там К. Н. Игумнова, который еще издали закричал ему: “Миля, Миля! Поздравляю тебя! Рахманинов присудил тебе премию как лучшему пианисту!” Тогда это звучало совершенно фантастически, тем более в такой обстановке. Гилельс до конца жизни так и не смог понять, каким образом Игумнов об этом узнал…»
На этот последний вопрос ответа как не было, так и нет – на многие другие, из которых состоит наша история, тоже. Но что известно, то известно вполне достоверно. Уточним только одно: на октябрь 1941 года Рахманинов в Советском Союзе «белоэмигрант», помещик и «музыка бывших», его произведения к исполнению не разрешены – хотя музыканты, разумеется, прекрасно знают, насколько все это далеко от исторической истины. Очень скоро все изменится, но в тот момент… тем удивительнее известие, полученное от профессора Игумнова.
Сведения эти полностью подтвердятся только через четырнадцать лет, когда Эмиль Гилельс впервые прилетит на гастроли в Соединенные Штаты Америки. На его нью-йоркский концерт придет Софья Александровна Сатина – сестра Натальи Александровны, жены Сергея Васильевича. Придет не только с удовольствием послушать и засвидетельствовать свое почтение, но и исполнить поручение Рахманинова, которое после смерти его вдовы в 1951 году естественным образом перешло к ней. Поручение заключалось в том, чтобы передать Эмилю Гилельсу два предмета: большой и маленький. Большой – это «немая клавиатура», на которой Рахманинов много лет занимался, когда не имел доступа к настоящему фортепиано – в отелях, в поездах, на пароходах и при других гастрольных обстоятельствах. Это, собственно, и есть очень качественный макет рояльной клавиатуры в натуральную величину – и именно Гилельсу Сергей Васильевич решил его передать.
Забегая немного вперед, уточним, что в Москву этот уникальный предмет прибыл вместе с реквизитом балетной труппы Большого театра (находившегося тогда же на американских гастролях) – потому что в своем личном багаже советский пианист вряд ли смог вывезти из Штатов такую громоздкую и при этом столь же хрупкую и ценную вещь: спасибо коллегам – артистам балета, что помогли. В 1987 году музей-усадьба Рахманинова в Ивановке принял эту рахманиновскую клавиатуру в дар от вдовы Гилельса Фаризет Альмахситовны: расписка знаменитого директора Ивановки А. И. Ермакова прилагается.
А вот второй предмет – до сих пор хранящийся в семье Эмиля Гилельса – и правда очень мал. Физически. И строго говоря, это даже не медаль и не «медалька», а жетон. Таков термин, принятый для подобного рода изделий у тех, кто их изучает и собирает: фалеристов. Так вот, это именно жетон – серебряный, размером с небольшую монету, предназначенный для ношения на цепочке или тонкой ленточке. Диаметр – 24 миллиметра. Около десяти с половиной граммов серебра. Жетон, выпущенный в середине 1890‑х годов в Петербурге по печальному поводу – в память о кончине великого Антона Рубинштейна (1829–1894).
Изделие совсем не уникальное, хоть и довольно редкое по нынешним временам. По оценкам специалистов, тираж такого жетона должен был бы составлять скорее сотни, нежели тысячи экземпляров, причем в обеих металлических версиях: бронзовой и серебряной. Денежная ценность и тогда была невелика, и в наши дни тоже символическая – на большого любителя редкостей. Мы не знаем, кто был заказчиком этого тиража (ни Петербургская консерватория, основанная Антоном Рубинштейном, ни Императорское русское музыкальное общество, к созданию которого он тоже имел самое непосредственное отношение, таких документов нам не оставили), – но по всем признакам это скорее частный заказ, нежели государственный. Мы знаем, что принят он был известным петербургским ювелиром Эдуардом Карловичем Шубертом (зарегистрирован и в Санкт-Петербургском пробирном управлении, и в книгах купеческой управы по двум адресам: серебряная торговля – Мойка, 42, золото и бриллианты – Итальянская, 31, проживал там же в соседнем доме по Итальянской, 29).
Исполнен заказ медальером – то есть гравером высшей категории – Авраамом Авенировичем Грилихесом, «классным художником первой степени» по профессиональному статусу и старшим медальером столичного Монетного двора по должности. Что и отражено в самом жетоне как своего рода «знак качества» – там помечено: «Грил. сын».
После чего соответствующий тираж жетона должны были отчеканить и передать тем, для кого он предназначался. Для кого же?
И вот здесь, пожалуй, самое важное уточнение к нашей легенде, – которая все больше приобретает черты правдивой истории, – вновь вносят фалеристы. По их мнению, такой жетон точно не награда: это памятный подарок. Причем с печальной памятью связанный. А это означает, что никаких номеров, удостоверений, сопроводительных бумаг или «орденских книжек» к оригинальному изделию не прилагалось. В этом не было ни необходимости, ни смысла. Все предельно ясно выгравировано мастером Грилихесом: портрет Антона Рубинштейна, безутешная муза у рояля и риторический вопрос «КТО ЕГО ЗАМЕНИТ!».
Мы можем предположить – или допустить вероятность, – что то же ИРМО либо другое общество могло дарить такие сувениры или по случаю годовщины со дня смерти музыканта (это конец ноября какого-то года из второй половины 1890‑х), или по случаю концерта, собрания, приема, имевшего целью почтить память знаменитого артиста. Некоторые высокопоставленные меломаны получали мемориальный рубинштейновский жетон в красивой именной коробочке – как тайный советник Георгий Августович Тиме, знаменитый ученый-математик, профессор Горного института. Это мы тоже знаем.
Не знаем мы другого: как и когда этот предмет попал в руки к Сергею Рахманинову. На этот счет есть только многочисленные разноречивые предположения, но никаких точных сведений.
В 1894‑м Рахманинову был двадцать один год, он недавний выпускник Московской консерватории, его путь только начинается и в число тех самых «привилегированных меломанов», которые, как его высокопревосходительство Г. А. Тиме, получали подарки в именных сафьяновых коробочках, он явно не входил. Впрочем, тираж большой – могли и тогда подарить. А могли и потом, до отъезда из России в 1917 году или после. Мог Сергей Васильевич и сам случайно – или не случайно? – найти такую вещь у какого-нибудь коллекционера, антиквара, нумизмата или еще бог весть у кого – если бы искал. Все это и в самом деле любопытные, но несущественные детали. Потому что важны только два факта.
Серебряный рубинштейновский жетон находился у него в руках. Он сам решил подарить его Гилельсу. Однако в этой истории есть и еще одно «неизвестное». О нем упоминается в большинстве ее устных и даже печатных версий как о чем-то почти сакральном: говорят и пишут про некий «диплом», который к подарку все-таки прилагался. Здесь дело обстоит следующим образом.
Софья Александровна Сатина выполнила просьбу Рахманинова исключительно точно – сделала все, как он хотел. Кстати, это положило начало их многолетним по-человечески теплым и уважительным отношениям с Гилельсом, чему есть весьма трогательные подтверждения. И действительно передала символический дар Рахманинова вместе с неким листом бумаги: по формату он и выглядел скорее как записка, нежели диплом. И определенно на этом листе было рукой Сергея Васильевича написано имя Эмиля Гилельса – и что-то еще.
Это все, что о нем известно на данный момент, поскольку сам Эмиль Григорьевич никогда этой запиской – как и подарком от Рахманинова – не хвастался, никому не стремился их показывать и по вполне определенным причинам считал ту бумагу не «официальным документом», а фрагментом частной переписки. Скромность, сдержанность и щепетильность Эмиля Григорьевича в отношении собственных заслуг и достижений носила легендарный характер – и никто из знавших его людей даже мысли не допускает, что всемирно известный пианист стал бы во всеуслышание сообщать даже о таком экстраординарном факте, как получение этого символического дара – пусть и от самого Рахманинова. Ровно поэтому такая важная информация и оставалась за рамками публичности – и при его жизни (Э. Г. Гилельс умер в 1985 году), и довольно долгое время после его ухода.
После смерти его дочери Елены Эмильевны в 1996 году и этот лист, и еще многие другие важные и уникальные документы семейного архива хранились по всем тогдашним правилам в сейфе одного из московских банков. Оттуда они и были украдены – в том числе и та рахманиновская записка. Не исключено, что документ утрачен безвозвратно: то есть доподлинно известно, что он существовал, но никто из ныне живущих не может сказать, чтó там в точности было написано. Кроме обращения Рахманинова к Эмилю Гилельсу по имени – это единственное, что можно считать твердо установленным. Может быть, лет через сто он неожиданно появится на каком-нибудь престижном мировом аукционе – разумеется, за баснословные деньги и от анонимного продавца. Никто этого не знает и вряд ли когда-нибудь узнает.
Но и те сведения, которые у нас есть, вполне позволяют внести все необходимые уточнения в существующие устные версии истории о Рахманинове и Гилельсе. Первое: итак, изначально это не была награда. И Рахманинова рубинштейновским жетоном тоже никто не награждал. Наградой его решил сделать сам Сергей Васильевич. И сделал.
Второе: поскольку никаких печатных приложений к жетону не было – в этом специалисты вполне единодушны, – весь текст утраченной записки был, несомненно, написан рукой Рахманинова, записка действительно носила личный характер и была напрямую адресована Гилельсу.
Третье: на памятном жетоне действительно все написано. Но в ключевой фразе «КТО ЕГО ЗАМЕНИТ» слово «его» вовсе не обязательно относится к самому Рахманинову. С таким же успехом Сергей Васильевич мог обратить внимание и на сходство, и на некую преемственность между Гилельсом и Антоном Рубинштейном. То есть на ту самую «связь времен», о которой у Шекспира говорится, что она распалась. А на самом деле… Ведь в отличие от самого Гилельса, который со своим великим предшественником «разминулся» во времени на два с лишним десятилетия, Рахманинов-то Антона Григорьевича застал – и практически наверняка имел все возможности слушать его живые выступления. Внешнее сходство? Вопрос спорный и довольно эфемерный – учитывая, что Рахманинов с Гилельсом точно никогда не встречались, но фотографии лауреатов в газетах уже публиковали в середине 1930‑х… Да и звучание рояля в подобной истории значит в сто раз больше, чем выражение лица. Даже если это звучание рояля по радио или на пластинке – к сожалению, мы не знаем, чтó именно слышал Сергей Васильевич в исполнении Гилельса, знаем только, что обратить внимание на этого молодого человека ему очень посоветовал его коллега Эмиль фон Зауэр. И вот насколько «впору» пришелся этот его совет…
Таким образом, вынося за скобки все неизвестные в этой истории – очень хочется верить, что временно, – мы можем подтвердить главное. Рахманинов действительно оценил игру, дарование и масштаб личности Эмиля Гилельса именно так, как об этом рассказывали – все, начиная с профессора Игумнова. Только его и никого другого он счел достойным символического подарка, ставшего и наградой, и напутствием, и выражением больших рахманиновских надежд. Надежд, которые Гилельс всей своей дальнейшей жизнью полностью подтвердил и оправдал.
В одной очень известной современной сказке про волшебников есть сюжет, связанный с так называемыми «дарами смерти»: так там называются три самых могущественных магических артефакта, которые, будучи собраны вместе, могут дать человеку бессмертие. Это Мантия-невидимка, Воскрешающий камень и Бузинная палочка – самый мощный волшебный жезл в этой сказочной Вселенной. При этом:
– мантия сделана из обыкновенной тряпки,
– камень просто наугад подобран с дороги,
– волшебная палочка невероятной силы – просто случайно отломанная ветка с придорожного куста.
Мораль. Не так уж важно, насколько красив и драгоценен сам подарок, – важен смысл и намерения, в него вложенные. И если все это точно совпадает и попадает в цель, результатом и становится то самое бессмертие. Где имена Антона Рубинштейна, Сергея Рахманинова и Эмиля Гилельса стоят рядом. С маленьким серебряным жетоном, на котором написано: «КТО ЕГО ЗАМЕНИТ!»
