События
Париж наполнен русской речью. В очереди в уже немного запылившийся после восстановления Нотр-Дам можно запросто столкнуться с Ленским (Богдан Волков) или Греминым (Александр Цимбалюк) – их фото с премьеры «Онегина» сейчас украшают светскую хронику. Но особая концентрация русской речи – в фойе Пале Гарнье. Здесь собираются разные поколения эмигрантов: старая интеллигенция, уехавшая в 1970-е, «цифровые кочевники» и творческая молодежь 2020-х. В обычной жизни эти круги почти не пересекаются, но в театре они соседствуют с парижскими буржуа. Последние жаждут grand spectacle – красивой картинки без калашниковых, актуальной повестки и обнаженной натуры. Именно для них Парижская опера, спустя девять лет после предыдущей постановки, приготовила нового «Евгения Онегина»: музыкальный руководитель театра Семен Бычков пригласил в режиссерское кресло прославленного британца Рэйфа Файнса.
Кандидатура режиссера казалась беспроигрышным ходом интенданта. Знаменитый актер, некогда сыгравший Онегина в кино, знаток русской культуры, декларирующий верность партитуре и Пушкину, – идеальная фигура для создания «большого стиля». Файнс, дебютирующий в оперной режиссуре, попытался перенести на сцену Гарнье свой киноопыт. Он мыслит кадрами и монтажными склейками, но его концепция «лирических сцен» как альбома с воспоминаниями на практике оказывается статичной: за красивыми картинками живых людей разглядеть не получается.
Сценография Майкла Левайна и костюмы Аннемари Вудс (триста двадцать нарядов, двести головных уборов!) явно работают на создание «атмосферы» (и освоение бюджета), но эта атмосфера выглядит неправдоподобной, а местами и комичной. Действие первого акта разворачивается на поляне в неуютной лесной чаще (что случилось с усадебным садом?). Во втором акте на сцену падает бутафорский снег (как необычно!), а в третьем петербургский бал почему-то помещен в золотой зал императорского дворца (почему Гремины живут в царской резиденции?). «C’est joli…» – шепчут французские дамы, глядя на деревца и текст письма, выведенный кириллицей на заднике. Для них это ожившая открытка из загадочной и одновременно ужасной Russie.
Финальная картина лишь добавляет несуразности. Бал больше напоминает траурное собрание: женщины в черных платьях зачем-то танцуют с кавалерами нечто, напоминающее пасодобль. Следом, во втором танце (который во многих постановках купируют), кавалеры надевают медвежьи головы. По своему звучанию и форме происходящее превращается в сумрачную вакханалию, подсвечивающую дефекты сценического освещения: тени танцующих хаотично мечутся по «золотой» декорации, создавая ощущение бессмысленной суеты.
Если визуальную часть еще можно списать на специфику «взгляда извне», то музыкальная интерпретация Семена Бычкова вызывает куда больше вопросов. Дирижер, рассуждающий в интервью о моцартовской прозрачности Чайковского, на деле предлагает грубое, плотное и местами вульгарное прочтение. Оркестр Парижской оперы звучит жирно и форсированно, безжалостно накрывая певцов звуковой волной. Хор крестьян в первом акте превращается в дикую, ритмически агрессивную пляску, больше подходящую «Весне священной», чем элегическому дворянскому быту.
В течение всего спектакля режиссерские находки испытывают на прочность терпение и вкус. Татьяна (Рузан Манташян) в перерывах между картинами погружена в раздумья на авансцене, переодеваясь на глазах у публики. Босоногая героиня, зябнущая в условном русском климате, выглядит не столько трогательно, сколько неуютно. Главная партия русской оперы дается певице, выпускнице молодежной программы парижского театра, с трудом. Она, безусловно, справляется с нотами, но суть роли ускользает, несмотря на кропотливую работу с режиссером. Сцена письма оказывается бесконечно скучной, а финальное объяснение с Онегиным – психологически недостоверным.
Солистам, тонущим в громыхающем оркестре Бычкова, приходится буквально выживать. Борис Пинхасович (Онегин), обладатель благородного баритона, вынужден играть своего героя чисто внешне: холодный взгляд, неизменная шинель, отстраненность. Его дуэт с Татьяной лишен «химии», о которой так заботился режиссер, а конфликт с Ленским выглядит искусственным. Сцена ссоры на вечере у Лариных завершается вульгарным ударом кулака в лицо – Онегин бьет друга, словно в кабацкой драке. И это в 1830-е годы, на празднике в дворянской усадьбе, при дамах?
Ольга (Марвик Монреаль) оказывается наименее реалистичной из героев. Ее плотное, тяжелое меццо звучит слишком драматично и по-взрослому – ребенком ее не назовешь. К тому же бальное платье, в которое она облачается у Лариных, отчего-то слишком сильно напоминает наряды купчих с картин Кустодиева.
Богдан Волков в партии Ленского пытается прорваться сквозь режиссерскую схему через экзальтацию. В первой картине его герой горяч почти до карикатурности: срывает пальто, нарочито засучивает рукава, мечется по сцене вдалеке от Ольги, словно боясь к ней приблизиться. И все же именно Волкову удается создать самый живой музыкальный момент вечера. Его ария «Куда, куда вы удалились» звучит тонко и нежно: здесь есть и страсть, и высокая лирика – во многом благодаря тому, что оркестр в этой сцене участвует минимально.
Гремин в исполнении Александра Цимбалюка в спектакле становится островком внутреннего благородства и стабильности (певец исполнял партию и в предыдущей постановке «Онегина» в Париже в 2017 году). Его ария звучит величественно и спокойно, все смыслы на своих местах. Это тот редкий момент, когда музыка Чайковского побеждает и режиссерскую суету, и оркестровый напор.
В итоге новый парижский «Онегин» – спектакль для тех, кто любит глазами и готов простить отсутствие музыкальной тонкости ради красивых картинок с деревцами, снегом и дворцовой залой. Кропотливая работа режиссера с певцами, когда артисты неделями читали друг другу Пушкина, пытаясь вжиться в образы, по факту вылилась в почти «стоячую» оперу, в которой герои взаимодействуют не друг с другом, а с публикой. И даже более живая, а не нарочито театральная жестикуляция ситуацию не спасает.
Публика Пале Гарнье аплодировала, но эти стены слышали овации и погромче – и куда более заслуженные.
Рэйф Файнс: Мой режиссерский инстинкт подсказывал мне оставаться верным партитуре
