События
В Москве впервые прозвучала одна из самых масштабных и бескомпромиссных советских партитур: Четвертая симфония Бориса Тищенко. У нее гигантский неординарный состав (два симфонических оркестра, орган, чтец, генератор низких частот…), огромная продолжительность (свыше ста минут), но главное – мистериальное апокалиптическое содержание, кажущееся совершенно немыслимым в 1970-е и удивительно актуальным сегодня. А может, просто вневременным. Вечер в Концертном зале имени П. И. Чайковского, в абонементе Московской филармонии и Фонда Николая Каретникова (Musica sacra nova. In reservato), с полным правом можно назвать кульминацией не только этого цикла, но и всего сезона. Но когда такой подвиг – организаторский и исполнительский – удастся совершить вновь, прогнозировать не приходится.
О том, что концерт станет событием исключительным, из разряда тех, которые нельзя пропускать, было ясно изначально. Четвертая симфония Тищенко звучала в Ленинграде в 1978 году, и, несмотря на ее роль в творчестве композитора, весьма известного и уважаемого, повторить исполнение при его жизни не удалось. Неудивительно. Уже по одному только описанию требуемого состава видно, что репертуарным произведение не может быть никак.
Понимая это, в Зал Чайковского пришла, кажется, вся музыкальная общественность Москвы. Консерваторские педагоги, студенты, известные артисты, композиторы, руководители институций… Перед началом мероприятия холл и партер КЗЧ гудели от разговоров: казалось, едва ли не все знакомы друг с другом и ждут чего-то невероятного.
Стоит признать, что ожидания эти не были обмануты. Немалая заслуга в этом – исполнителей: дирижеру Федору Ледневу удалось превратить два коллектива на сцене (ГАСО России имени Е. Ф. Светланова и РНМСО) в единый организм, безупречно слаженный и поражающий какой-то внутренней мощью. Но вряд ли героические усилия музыкантов имели бы смысл, если бы не потенциал самой музыки.
Ощущение от встречи «лицом к лицу» с Четвертой симфонией трудно передать словами: слишком большое, сложное явление сражает и обескураживает. А еще у опуса парадоксальные отношения со временем, эпохой. Слышно, что сочинен он в прошлом. Но при этом едва ли можно было бы предположить, не зная наверняка, что такая музыка появилась в СССР середины 1970-х. Настолько это не похоже на другие музыкальные артефакты тех же лет, будь то поздние произведения Шостаковича (учителя Тищенко) или даже чуть более ранняя Первая симфония Шнитке.
Пожалуй, своей радикальностью, жесткостью, яростью (вторая часть так и называется – «Симфония ярости») творение Тищенко можно сравнить с творчеством другого его наставника – Галины Уствольской. Но вместо ее сурового аскетизма здесь буйство красок и пиршество тембров, а вместо беспросветного трагизма – религиозно-мистический экстаз в финале.
Пять частей произведения – фактически пять самостоятельных одночастных симфоний. Причем художественный язык их заметно разный: в начальной «Симфонии силы» музыкальная ткань по-веберновски графична и пуантилистична. Правда, сонм изолированных лаконичных линий рождает ощущение не хрупкости и воздушности, а, напротив, суровости, решительности. Следующая часть, «Симфония ярости», представляется дикой пляской, dance macabre. И здесь нельзя не спеть оду секции медных духовых: со сложнейшим переменным ритмом, да еще и в быстром темпе, музыканты справились филигранно точно, собранно, не фальшивя и не теряя цельности мысли.
Центральная «Симфония скорби» – самая камерная: здесь почти нет tutti, зато много мест, где звучат отдельные оркестровые секции – струнные инструменты, медные и деревянные духовые. Иное дело – предпоследняя, громогласная «Симфония жестокости», словно концентрация негативной энергии. В ней и орган, и синтезатор ионика, и вибрирующий инфразвук, издаваемый специальным генератором. В конце части слушателей ждал сюрприз: голос невидимого чтеца (Эльдар Трамов), декламирующий фрагмент из «Аси» Тургенева. Театральность этого решения была подчеркнута оглушительным выстрелом из пистолета (да, он тоже прописан в партитуре).
А после авангардной музыки четырех частей начинается тональный, основанный на простейшей мелодии финал, напоминающий поначалу то ли о певце Баяне и русском эпосе, то ли о Древней Греции с ее мифами и слепым сказителем Гомером. Довольно долго четыре арфы, четверо гуслей и струнные pizzicato играют диатоническую мажорную тему. Впрочем, «Симфония возрождения и нежности» оказывается вовсе не такой безоблачной, как это сперва кажется, драматизма в ней тоже хватает, но в целом звучание возвышенно, окрашено светлыми метафизическими чувствами. Последние такты на истаивающем pianissimo внушают робкую надежду: вдруг мрачный мир, образ которого складывается предыдущими «симфониями», все-таки может еще переродиться во что-то иное?
Более полутора часов такой музыки – испытание для слушателей. И все же после окончания исполнения зал не только выдержал паузу вслед за дирижером, но и наградил музыкантов продолжительными овациями, поблагодарив каждую оркестровую группу и маэстро Леднева. Исполнители не просто достойно справились со сложнейшей партитурой. Они вернули ее к жизни. Показали, что странное, «мегаломанское» произведение, созданное более полувека назад, вполне можно прочесть как комментарий ко дню сегодняшнему – со всеми его глобальными проблемами и столь остро воспринимаемым несовершенством мира. Но искусство – на то и искусство, чтобы быть больше не только своего, но и любого другого времени. Симфония Тищенко не исключение.
Задача нынешнего цикла Московской филармонии и Фонда Николая Каретникова – извлечение из небытия забытых или вовсе никогда не звучавших отечественных партитур второй половины XX века. В принципе, проект Musica sacra nova и ранее был нацелен на знакомство аудитории с раритетами эпохи нонконформистов, зачастую эти произведения дополнялись опусами первого авангарда или новейшей музыкой. Но концептуальная рамка, формируемая куратором Сергеем Терентьевым, для этого каждый раз была разной и, следовательно, принципы формирования программ – тоже.
В случае же с In reservato акцент делается не столько на соотношении композиций, рождении новых смыслов на их пересечении, сколько на самом возвращении к публике тех сочинений, которые ныне живущие меломаны едва ли могли когда-либо услышать вживую. Название в данном случае отсылает к идее Монтеверди класть свои лучшие творения под мраморную плиту – это и называлось In reservato. Что ж, теперь еще один из таких опусов извлечен из-под плиты времени.
