Мнение
Маэстро-чародей, как его называли почитатели, Геннадий Рождественский был планетарной личностью: и по энциклопедичности знаний, и по известности на всех континентах. Будучи крайне востребованным и везде ожидаемым гастролером, он сумел воспитать внушительную плеяду учеников. Все они в один голос свидетельствовали: уроков было немного, но каждый – на вес золота. Ему стремились подражать, им хотелось восхищаться. Сам его облик на концерте увлекал озорной виртуозностью и образностью жестов. Певец Сергей Яковенко, один из солистов, с кем сотрудничал дирижер, оставил такое красочное описание: «В кантате “Рубайят” Губайдулиной есть эпизод, когда все двенадцать инструментов вступают поочередно с интервалом в несколько секунд. Считает и показывает вступление дирижер. Он попросил музыкантов следить за его пальцами на обеих руках и за локтями – получалось как раз двенадцать показов. Каждый артист запоминал “свой” палец, а кларнетист и гобоист вступали по взмахам правого и левого локтей. Казалось бы, все складывается, но как мне-то сориентироваться в этом “месиве”? Геннадий Николаевич на мгновение задумался и предложил: “А что, Сереженька, если я подмигну Вам левым глазом?” Надо было видеть, с каким блеском и юмором Рождественский проводил эту “операцию” – первый палец, пятый, десятый, локоть, другой локоть, озорное подмигивание в мою сторону, и вот мы уже все вместе! Дирижер, а под его руководством и мы взлетали на крыльях фантазии Губайдулиной. Премьерный успех был грандиозным».
Кроме собственно музыкальной стороны и достоинств интерпретации, Рождественский славился неподражаемостью конферанса своих концертов. Содержательная часть (собранная им в книгу «Преамбулы») преподносилась им с таким артистизмом, с такой чтецкой выразительностью, что со временем стала неотъемлемой составляющей исполнения. С годами речь маэстро становилась все весомее, а риторические паузы, модуляции голоса создавали вокруг слов почти мистический ореол. Недаром дирижер Владимир Юровский, многое воспринявший от своего старшего наставника (у которого был в юности ассистентом на постановках), предложил такую ассоциацию: «Это напоминает голос священника, который с амвона благословляет паству, читает проповедь. Так что для меня Рождественский – и музыкант, и актер, и жрец».
Кем еще был Рождественский, каковы его репертуарные предпочтения и личностные качества, расскажут специально для «Музыкальной жизни» участники опроса – ученики и коллеги-музыканты разных поколений. Частично их голоса, собранные Евгенией Кривицкой и Антоном Дубиным, звучали в эпизоде #18 аудиоподкаста «МузЖизнь в звуке», но журнальная версия представляет самостоятельную палитру мнений.
 |
Валерий Полянский, художественный руководитель и главный дирижер Государственной академической симфонической капеллы России |
Я очень счастлив, что судьба меня свела с Геннадием Николаевичем Рождественским. Конечно, он мне многое дал: и с точки зрения музыки, и с точки зрения общения – с оркестром и с людьми вообще. Он способствовал тогда расширению моего кругозора. Потому что было неудобно чего-то не знать о том или ином сочинении, которое ты приносил в класс.
В основном все разговоры у нас касались музыки. Он давал ученикам свои партитуры, рекомендовал, где, что можно посмотреть, почитать. Когда мы встречались у него на даче, то смотрели по видео интересные фильмы, оперы – он, кстати, обожал Чарли Чаплина. Тогда это было вообще все в диковинку.
Геннадий Николаевич любил повторять, что дирижер – это вечный студент. И он сам учился до конца жизни. Однажды в Болгарии проходил конкурс имени Рождественского. Мы с ним сидели в жюри, и конкурсант из Швейцарии дирижировал Девятую симфонию Шостаковича. В какой-то момент Геннадий Николаевич сказал: «Боже мой, какой интересный прием нашел этот мальчик. Я всю жизнь дирижирую эту симфонию, все время в этом месте чувствую себя некомфортно, а вот у него так легко получилось». Ему было это страшно интересно.
И если сейчас заглянуть в его первую книгу «Дирижерская аппликатура», где он предлагает какие-то варианты, то опять-таки все время встречается сносочка: «Я думаю, что, может быть, это нужно делать так». Но потом, уже спустя какое-то время, скажем, лет через десять-пятнадцать, он мог пересмотреть свои же решения и сделать по-другому.
Для него вообще не существовало догм. Когда я приходил на занятие и говорил, что в симфонии Шостаковича или Рахманинова, к примеру, есть традиция исполнения того или иного эпизода, то он отвечал: «Валерий, о чем вы? Прошло двадцать, тридцать лет. Все традиции вот в этой партитуре – надо следовать только нотному тексту композитора». Геннадий Николаевич всегда говорил мудрые вещи, ободрял, если я признавался, что не уверен, что смогу осилить партитуру. «Вы не бойтесь, не боги горшки обжигают. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Дерзайте», – говорил маэстро.
 |
Константин Чудовский, главный дирижер театра «Урал Опера Балет», художественный руководитель и главный дирижер Государственного Кремлевского оркестра |
Я с огромным удовольствием вспоминаю наши уроки с маэстро. Они были не так часто, как на самом деле хотелось бы, поскольку, конечно, и его место жительства, и постоянные концерты по всему миру не позволяли быть с нами ежедневно. Но каждый урок становился событием не только для нас, но и для всей музыкальной Москвы. Занятия проходили в формате мастер-классов, где собиралась вся консерватория, причем не только симфонические дирижеры. Приходили и струнники, и пианисты, и хоровые дирижеры – все, кто хотел бы приобщиться к таланту мэтра. Уроки были абсолютно бесценны, потому что мы получали из первых рук информацию о сочинении, с автором которого Геннадий Николаевич был сам знаком (а это мог быть и Шостакович, и Бриттен, и Стравинский), узнавали о его опыте работы с лучшими оркестрами мира.
Конечно, дирижерской техникой (или, говоря попросту, «как махать руками») он не занимался. Он мог прокомментировать, что где-то явно будет неудобно, потому что это видно, но прежде всего шла работа над самыми высокими материями, над прочтением партитуры, пониманием работы с оркестром, как вести репетиции.
К сожалению, Геннадий Николаевич не с нами, но я продолжаю получать от него «приветы» и «наставления». Мы учимся и на его записях, и на его книгах. И, конечно, для нас очень дорога та память и то мастерство, которое он передал лично из рук в руки.
Я с особым чувством вспоминаю момент, когда Геннадий Николаевич доверил мне открывать концерт к его 75-летию. Кроме меня там участвовали только два его ученика – уже маститые Мурад Аннамамедов и Валерий Полянский, а во втором отделении дирижировал сам юбиляр. Ощущения ни с чем не сравнимые, когда ты выходишь к оркестру в Большом зале консерватории и видишь, как рядом в ложе сидят Геннадий Рождественский и тогдашний министр культуры Александр Соколов. Собралась вся музыкальная Москва, тот вечер немало помог мне в продвижении карьеры. Геннадий Николаевич дал мне путевку в жизнь.
 |
Филипп Чижевский, дирижер, художественный руководитель ГАСО России имени Е. Ф. Светланова |
Не мне судить, конечно. Я был совсем еще маленький в то время, юный, когда с ним довелось общаться. Всегда сидел с улыбкой на лице от его иронии, которую он являл даже не словами, а всем своим обликом. Поведение, поворот головы, взгляд, мимика, руки, пальцы, зеленый перстень… Как он переворачивал листы партитуры, сидя за столом… Очень увлекательно, забирало. Такой отдельный был перформанс. То есть Геннадий Николаевич – это перформер. Вот так я отвечу, иронично.
Не знаю, кто что черпал из его студентов. Но мне кажется, в любом случае все, кто соприкасался с ним просто даже взглядом, уже испытывали на себе его влияние. Возможно, это не было влиянием на судьбу, но в какой-то степени Рождественский мог влиять на мысли, мироустройство человека, вступая с ним в короткое взаимодействие. Я ходил на репетиции Рождественского, где он нередко рассказывал истории, касающиеся его личного общения с композиторами, исполнителями. Человек прожил огромную жизнь, многих застал. Да, это счастье – прикоснуться к легенде.
Геннадий Николаевич не был впрямую моим учителем, но благодаря общению с ним я стал более любопытным, жадным до деталей. Рождественский в целом этим славился. В контексте подмеченной им мельчайшей детали, будь то удар треугольника, к примеру, партитура преломлялась. Наш, очевидцев, взгляд на нее был уже под неким другим углом. Он мало говорил на репетициях, больше показывал руками. Мог остановить, сделать какое-то замечание, на первый взгляд, незначительное, и весь опус вдруг озарялся каким-то новым светом, обретал иной «аромат».
 |
Александр Соловьёв, художественный руководитель и главный дирижер Камерного хора Московской консерватории, профессор МГК |
Вспоминаю наши неоднократные творческие пересечения, одно из которых знаковое: подготовка российской премьеры оперы Бенджамина Бриттена «Смерть в Венеции», к которой Г.Н. Рождественский готовился очень тщательно. Не секрет, что в круге его интересов всегда была музыка туманного Альбиона, известны его филармонические абонементы, где композиторы Англии разных веков были им исполнены с всегдашними комментариями к каждому сочинению и автору. Лично мне примечательно его внимание к творчеству Уильяма Уолтона, чье композиторское наследие в свое время довелось исследовать.
Осенью 2012 года, в начале первого сезона после безвременного завершения земного пути основателя Камерного хора профессора Б.Г. Тевлина (1931–2012), к нашему коллективу обратился Г.Н. Рождественский с приглашением принять участие в исполнении оперы «Смерть в Венеции» – к столетию композитора. Вероятно, опасаясь за успешность репетиционной подготовки, Маэстро заблаговременно, не уточняя, идет ли работа, написал (упреждающее сотрудничество) письмо ректору. В нем Рождественский поставил под сомнение возможность качественной выучки – на что не было никаких предпосылок, – вероятно, желая тем самым еще больше повысить градус внимания к предстоящей совместной работе.
Уже на первой репетиции (в классе № 21, в первом корпусе Московской консерватории) все сомнения были развеяны, и в декабре 2012 года в Большом зале консерватории с большим успехом прошла премьера. В памятном альбоме Камерного хора Мастером была оставлена дорогая мне запись: «Александр Соловьёв – блестящий хормейстер».
Масштаб личности Маэстро Рождественского очевиден для всех, кто сопричастен академической музыке, – это титан дирижерского искусства, чьему крейсерскому водоизмещению трудно найти аналоги по обширнейшему кругу художественных предпочтений, стилевому разнообразию и поиску важных и необходимых деталей для интерпретации каждой партитуры, к которой он обращался.
На протяжении нескольких десятилетий Геннадий Николаевич возглавлял кафедру оперно-симфонического дирижирования в Московской консерватории и собственным примером служения искусству воспитал целую плеяду выдающихся мастеров, которые ныне продолжают его дело – достаточно назвать его преемника на этой позиции Валерия Полянского.
Рад, что в последние годы со многими из воспитанников и прямых учеников Г.Н. Рождественского активно развивается продуктивное творческое сотрудничество, а его книги и трактаты «Дирижерская аппликатура», «Мысли о музыке», «Треугольники», «Преамбулы», «Глоссы» стали практически настольными пособиями для каждого, кто связан с нашей профессией.
Светлая память о Великом Мастере всегда в наших сердцах!
 |
Александр Анисимов, художественный руководитель и главный дирижер ГАСО Республики Беларусь |
Геннадия Рождественского, у которого я учился в аспирантуре Московской консерватории, можно сравнить с Микеланджело, с Леонардо да Винчи – таков был его интеллект, такова была его жажда познания всего – и музыки, и архитектуры, и живописи, и поэзии, и психологии, и философии, и коллекционирования. В интересовавшем его музыкальном искусстве (Брукнер, Малер, Сибелиус, как минимум этих троих назову непременно) Рождественский стремился охватить едва ли не все существующие редакции произведений. Ради исполнения первой редакции «Игрока» Прокофьева он согласился на пост художественного руководителя Большого театра. Однако важно подчеркнуть, что его внимание распространялось далеко не только на профессиональные материи.
После одной из репетиций в Ленинграде (Рождественский никогда не возражал против присутствия на его репетициях молодых музыкантов) Геннадий Николаевич пригласил меня в ресторан. Жил он в гостинице «Европейская». Я тогда, будучи студентом, еще не «нюхал» таких заведений. Мы сели, и он заказал крайне симпатичные блюда. В конце трапезы вроде бы пришло время десерта, но Рождественский абсолютно неожиданно для меня заказал сырную тарелку. Говорит: «Саша, это в порядке вещей, в Европе так принято, ты попробуй, это очень приятно, вкусно, хорошее и правильное завершение обеда».
Другой незабываемый случай: то ли я сам напросился, то ли у него возникла такая мысль – пригласить меня продирижировать спектакль в Большом театре. Я встретил там выдающихся мастеров, общение с ними оказалось для меня и огромным удовольствием, и ценнейшей школой, за что я не перестаю благодарить Геннадия Николаевича и рад об этом вспомнить вновь – в месяц и день его юбилея.
 |
Мария Максимчук, дирижер МАМТ имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, доцент кафедры хорового дирижирования Московской консерватории, художественный руководитель барочного консорта Tempo Restauro |
Мое попадание в класс Геннадия Николаевича Рождественского – особая история, очень счастливая для меня. Потому что в тот год, когда я закончила оперно-симфоническое отделение у Василия Синайского, мест в классе Рождественского не было. Но именно тем летом Театр Станиславского готовился к поездке в Америку со спектаклем «Богема». Тогда заболел второй дирижер, пригласили меня, и в сентябре я уехала в США. И, соответственно, год поступления в аспирантуру мной был пропущен.
Геннадий Николаевич меня знал, я ему показывалась неоднократно, и когда уже накануне следующих экзаменов я к нему пришла и продирижировала Вторую симфонию Рахманинова, он сказал, что готов меня взять, что «поступайте». На коллоквиуме были, конечно, серьезные вопросы, как всегда, с юмором, с подвохами со стороны Геннадия Николаевича, но как-то мне удалось все это пройти гладко и счастливым образом я поступила к нему в аспирантуру. Он щедро с нами делился своими знаниями, постоянно приносил пластинки, которые отдавал на время нам слушать. Естественно, мы ходили на все его концерты и лекции перед концертами.
Сейчас модны рассуждения, может ли женщина быть хорошим симфоническим дирижером. От Геннадия Николаевича я не слышала каких-то прямых утверждений или оспаривания, так сказать, вероятности присутствия женщины в этой профессии. Мне кажется, он в принципе смотрел на данные артиста, студента, дирижера и никогда не занимался с тем, с кем ему было неинтересно. Либо урок быстро, что называется, сворачивался: студент открывал ноты, что-то формально показывал, но Геннадий Николаевич как-то очень элегантно выходил из этой ситуации и уже через несколько минут на дирижерской подставке стоял следующий студент. Признаюсь, что со мной он занимался всегда долго, многое задавал, и от него я всегда чувствовала какую-то его поддержку: он приходил ко мне на спектакли несколько раз и вообще интересовался моей дальнейшей судьбой.
Если оценивать стилистику дирижирования Геннадия Николаевича, то это совершенно эстетская манера, в чем-то немножко холодноватая, но в то же время абсолютно полнозвучная, богатая внутри, очень интеллектуальная. Так что сама возможность общаться с этим великим музыкантом, дирижером совершенно разнопланового репертуара, была огромным счастьем.
 |
Артем Макаров, народный артист Республики Башкортостан, художественный руководитель и главный дирижер Большого театра Беларуси, главный дирижер Театра имени Наталии Сац |
Мое личное знакомство с Геннадием Николаевичем Рождественским произошло случайно: я был в командировке в Москве, когда Геннадий Николаевич проводил открытый урок со своими студентами в Музее-квартире Николая Голованова. Узнав об этом, я пришел – занятие шло часа три, и в какой-то момент я тоже попросил разрешения продирижировать перед ним. Геннадий Николаевич мне сделал несколько замечаний, а потом один из его ассистентов, Станислав Дяченко (сейчас профессор Московской консерватории), подтолкнул меня: «Что ты стоишь, иди просись». Там было миллион народу, но я, протолкнувшись, обратился к Геннадию Николаевичу: «Могу ли я у вас заниматься?» Он сказал: «Можете, но я редко бываю в консерватории». Поскольку я тогда уже работал в Башкирском театре оперы и балета и шла речь о стажировке, то меня такой график как раз устраивал.
Геннадий Николаевич в меньшей степени уделял внимание техническим мануальным моментам: он подсказывал какие-то другие вещи, на что надо обращать внимание в партитуре. И видел, смотря на студента, слышит ученик это или нет, как будто сканировал его. В этом была его особенность, его школа.
У нас был один смешной эпизод: как-то раз я ему показывал «Ромео и Джульетту» Чайковского. Там есть одно место, которое можно дирижировать по-разному – на четыре или на два. Я, естественно, хотел понравиться Геннадию Николаевичу, но не знал, как он предпочитает. Когда подошел к этому эпизоду, то что-то такое изобразил между четырех и двух, на что он сказал: «Молодой человек, что вы торгуетесь, как на базаре. Вы решите, на два или на четыре!»
У него мог быть такой добродушный юмор, но он бывал и жестким. Такая реакция, мне кажется, возникала тогда, когда Рождественский видел, что человек не очень, скажем так, глубоко погрузился в материал. Мэтр ценил свое время, не тратил его понапрасну и подходил избирательно. Так же он репетировал с оркестрами: не думаю, что он оттачивал пассажи у духовиков. Люди знали, какого уровня дирижер к ним приходит, и, как правило, оркестр был технологически практически готов, чтобы заниматься непосредственно интерпретацией.
 |
Дмитрий Крюков, народный артист Республики Башкортостан, главный дирижер ГАСО РБ |
Геннадия Николаевича интересовала только музыка – бытовые темы, не касающиеся искусства, были для него скучны. Его мало интересовало, что он будет кушать, или какая у него машина, или на чем он поедет. Он жил музыкой, досконально изучал партитуры и всегда поражался, если подмечал, что у кого-то из музыкантов ограниченный репертуар. В его библиотеке – и на подмосковной даче, и в квартире в Швеции, где я у него бывал, – тысячи книг, партитур. Я помог ему каталогизировать их. Как говорил Геннадий Николаевич, иногда второй раз сочинение уже не хочется играть, а хочется постоянно открывать для себя что-то новое.
Наверное, с этим связана и его страсть к коллекционированию автографов. Когда он и Виктория Постникова, его супруга, куда-то приезжали, всегда обязательно ходили туда, где можно найти те или иные произведения искусства из любой области. Я постоянно слышал: вот это мы в Париже купили, на блошином рынке, а здесь мы были на выставке… Геннадий Рождественский – это человек-эпоха, для него мир, история держались на великих творцах – на Микеланджело, на Шекспире или Чайковском.
Геннадий Рождественский: Я никогда не занимаюсь «хореографией»
