Музыка Малера – это привилегия Тема номера

Музыка Малера – это привилегия

В рамках программы «Малеровский час» вице-президент Фонда Малера Мортен Сольвик побеседовал со всемирно известным баритоном Томасом Хэмпсоном, который занимает в Фонде должность Специального советника по художественным вопросам.

Стереотипы о Малере

С Малером связано очень много стереотипов, от которых нам еще только предстоит избавиться, но сделать это необходимо. Например, почему-то считается, будто Малер неуважительно обращался с текстами, на которые писал песни. Что за глупости! Сам Малер сравнивает свою работу над «Волшебным рогом мальчика» с работой скульптора. А скульптор, как все знают, берет мраморную глыбу и отсекает все лишнее. Так и Малер удаляет все, что мешает нам увидеть то же, что видит он, оставляя только самую суть.

Есть и биографический контраргумент. Когда в юности Малер приехал в Вену, он не мог выбрать, чему хочет учиться – музыке или литературе. И это не потому, что для расширения кругозора он хотел записаться на курс «Литература для чайников». Он выбирал, какой из этих путей – его путь. И стоял у развилки.

Малер и молодые артисты

Этой зимой меня пригласили преподавать в Руайомон – там находится первый во Франции частный культурный фонд, и в январе, когда стали возможны очные занятия, собралось несколько молодых певцов, которые хотят заниматься Малером. Я страшно волновался и думал: «Малер требует, чтобы человек полностью выкладывался, и не дает передышек. Может, им бы лучше сначала как следует научиться петь, а потом уже браться за Малера?» Но не успел я приехать, как сразу посмеялся над собой. Слона-то я и не приметил. Малер ведь прекрасный педагог. Его музыка – словно барометр, который сразу показывает, если ты делаешь не то. Но учиться у него можно не только тому, как дышать, как строить фразу (не зря у музыкантов есть шутка, что Малер не умел писать фразы короче четырех тактов). И даже не только немецкому языку, который он прекрасно чувствовал, и поэтому агогика и музыкальный синтаксис дают ключик к немецкому, даже если ты им пока не очень хорошо владеешь. Главное, Малер учит жить. Учит быть человеком.

Музыка Малера – это способ говорить о самой сути жизни.

А моя работа – всего лишь сделать так, чтобы моя страсть передалась молодым людям. Чтобы через тридцать лет они говорили друзьям: «Всю жизнь слушаю Малера, и вчера он опять взорвал мне мозг!» Как, помнится, Антон фон Веберн писал Альбану Бергу: «Вторая часть “Песни о Земле”! Аааа! Никогда не слышал такой красивой музыки!!!»

Что нужно, чтобы петь Малера

Как я уже сказал, Малер требует от каждого, чтобы он делал максимум того, на что способен – и как музыкант, и как человек. Неважно, играешь ты на треугольнике или на скрипке – отдай все и даже больше.

Малеру нужно доверять. Нужно постоянно задаваться вопросом: «Почему он пишет именно так?» Ответ всегда в том, что Малер делает слышимым какой-то из основополагающих аспектов бытия.

Задача исполнителя на сцене, то есть человека, у которого есть больше возможностей для проникновения в эту тайну, – открыть ее каждому слушателю. Не более того.

Хорошо петь Малера – это призвание. Быть музыкантом – огромное счастье, привилегия. Музыка Малера – это привилегия. Я до глубины души за нее благодарен.

Малер и Томас Хэмпсон

А причем тут Томас Хэмпсон? Нет, мне ужасно приятно, что меня ценят как малеровского певца. Но это просто потому, что я страстно, всей душой люблю его музыку. И стремлюсь сделать слышимым то, что создал по-настоящему великий, важный, значимый человек – Густав Малер.

Я люблю в его музыке все. Звучание, мелодии, противоречия, непонятности, сладкозвучие, какофонию – все без исключения. Я твердо уверен, что все это вышло из-под его пера по одной причине: чтобы человек мог услышать, мог познать сам себя.

Брамс, Брукнер, Малер – все они делают одно дело. Если ты услышал их музыку, и после этого твоя жизнь строится не на сострадании, не на эмпатии, не на уважении, не на толерантности, если в ней нет любви и надежды – ты просто не понимаешь, что значит жить.

Малер как проводник

Когда я впервые был в Вене, то вместе с Николаусом Арнонкуром погрузился в мир Бетховена, но во второй приезд оказался уже в городе Малера. Я научился чувствовать, как живет этот город, чем дышит, увидел Jugendstil. До сих пор я люблю его больше всего, мой дом обставлен в стиле ар-нуво.

Малер был моим учителем германистики. Я считаю себя германофилом – спасибо ему за это. Он познакомил меня с человеком по имени Иоганн Гердер. О существовании Гёте я, конечно, знал и так, но очень абстрактно. А уж о том, что он был связан с Гердером, вообще не имел представления.

Для понимания немецкоязычной культуры необходимо знать, что думал Малер, с чем боролся, какие противоречия его мучили. Я читал Ницше, Шопенгауэра, Вагнера, но без Малера не мог ничего прочувствовать.

Я беседую с Малером о религии, о христианском мистицизме, о буддизме. Духовность в моей жизни связана с Малером. Он моя опора, с тех пор как я однажды чуть не угодил в ДТП, включив в машине его Первую симфонию.

Биография Малера

Биографию Малера можно показать через его песни. Я это осознал в 1995 году, когда мой коллега бас-баритон Мартайн Сандерс пригласил меня в Консертгебау спеть все песни Малера. И я спел: все пятьдесят, даже совсем ранние, подряд, за два дневных концерта.

С тех пор мне стало понятно, что эти песни – простите мне такое выражение – крайне информативны, если нас интересует Малер-человек. С их помощью можно понять его чувство юмора, то, какой он был нежный, человечный, как он умел любить, кого он любил. Например, слышно, что Малеру дети были важны еще и как идея, как особая ментальность. Он очень беспокоился, чтобы они не мыслили как взрослые.

Первое знакомство с Малером

Впервые я всерьез услышал музыку Малера в 1976 году. Сэйдзи Одзава, который руководил Бостонским оркестром, вел тогда на телеканале PBS серию передач Evening at the Symphony(«Вечер с симфоническим оркестром»). Помню, у меня было два главных впечатления. Во-первых, что я в жизни не слышал такой красивой музыки. И во-вторых, что я никогда не видел, чтобы люди так дирижировали. Все дирижеры, которых я видел до этого, были европейцами, а в движениях Одзавы мне открылась восточная духовность, медитация на музыку.

Критическое издание

Так вышло, что я принял деятельное участие в подготовке критического издания «Волшебного рога мальчика». Ноты я посвятил Леонарду Бернстайну, Ленни, человеку, который невероятно много сделал для меня. Мы работали над малеровскими песнями, и это был невероятный, захватывающий процесс.

О Леонарде Бернстайне

В моем архиве есть две фотографии: на одной я показываю ему ноты, на другой бешено размахиваю руками, изображая оркестр. Мы разбирали «Песни об умерших детях», и я обратил внимание Ленни на то, что редакция пятой, «В такую погоду, когда шумит ливень», которую мы используем, никуда не годится, нужно все заново сверить с рукописью и поправить. В этой пятой песне есть строчки, начинающиеся словом «nie» («никогда»): «Nie hätt’ ich gesendet die Kinder hinaus» («Я бы никогда не отправил детей на улицу»). Это «nie» не должно петься, его нужно просто сказать! На фотографиях видно, что я его убедил.

Но не думайте: это я учился у Ленни, не наоборот. Он помогал мне разобраться в том, что я делал инстинктивно, спрашивал: «С чего ты это взял?» Например, на самом первом прослушивании я пел ему «На крепостном валу в Страсбурге» из «Волшебного рога мальчика». Ленни, который до этого постоянно курил, вдруг отложил сигарету и уставился на меня. Я подумал: «Господи боже, что стряслось?» – и мужественно продолжил. Когда я дошел до высокого места, он театрально потушил окурок, посмотрел на меня еще пристальнее, поднял руку и сказал: «Повтори!» – потому что я спел ее тихо и фальцетом. Я повторил. Тогда Ленни спросил: «Ты откуда знаешь, что это так надо делать?» – «Что надо делать? Как делать?» – я был в полном смятении и совершенно не понимал, чего он от меня хочет. И просто не представлял, что можно было бы спеть иначе. Но благодаря Ленни я разобрался в собственных аргументах: в нотах ведь именно так и написано – «pppp – mit Kopfstimme» – то есть четыре пиано и фальцетом. Да и как еще это может спеть юноша, дезертир, которого сейчас расстреляют?

Ленни был мудрым человеком. Мой отец был ядерным химиком, и я встречал потрясающих интеллектуалов, которые занимались точными и естественными науками, а вот в гуманитарной сфере не знаю, кого можно с ним сравнить. И он был великой личностью, отчего казался и физически значительнее и выше.

Помню, на первой репетиции он вышел на сцену, встал на подиум, поднял руки… и сказал, адресуясь к оркестру: «Вот же черт, этот Хэмпсон по-прежнему выше меня!»

О Джеймсе Ливайне

Ленни был вторым дирижером, который дал мне путевку в жизнь, а первым – Джимми Ливайн. Джимми – невероятный музыкант, невероятно трагическая жизнь которого имела невероятно трагический финал, в котором виноват он сам. Да, он получил по заслугам, но нет, я знал его совсем с другой стороны. Не могу описать, как много каждый певец, который с ним работал, узнал о пении, о музыке вообще и о самом себе.

В Метрополитен-опере не было никакой атмосферы террора, он не позволял себе некорректного поведения с нами. Да, я знаю разные истории, но нет, мы никогда не чувствовали себя в опасности, ничего не боялись. То есть нет: боялись облажаться.

Надеюсь, что история будет к нему добрее, чем мы.

Концерты и опера

Да, опера как будто бы отличается от концертного репертуара: есть костюм, можно двигаться на сцене… Но петь – оперу, песни, что угодно – значит управлять духом и воздухом. Дух – это твое намерение, воздух – твой вокальный аппарат. Если ты не знаешь, зачем вдыхаешь, то не вдохнешь правильно; если не знаешь, как должен резонировать голос, чтобы твои мысли смогли услышать и понять, – не сможешь правильно подумать. Так что разграничение между оперным и концертным вокалом не просто бесполезно, оно вредно. На оперной сцене человеку полезно понимать тесную связь поэзии и музыки, которая существует в академической песне, а тем, кто поет песни, хорошо бы иметь опыт выражения своего намерения на сцене.

Физические атрибуты человека на сцене начинаются с мыслей. То, что мы показываем на сцене как «актеры», начинается с намерения. Можно сказать, что в начале было слово, но в мире вокальной музыки «слово» и «звук» неразделимы.

Что такое опера

Для меня опера – это музыкальная форма искусства, имеющая место в театральном контексте. Это категорически не означает, что театральный контекст несущественен, но означает, что понять, что должно происходить на сцене, можно только задав вопрос к музыке (которая, повторюсь, неотделима от слова). Чем более поздняя партитура, тем в большей мере верно мое утверждение. Барон Скарпиа дан нам уже готовым, менять можно только антураж, переставить кушетку слева направо, нарядить в пиджак или в камзол. Все остальное уже определено Пуччини, Джакозой и Илликой.

Неверно говорить, что оперный певец должен быть хорошим актером. Певец по определению становится хорошим актером, если понимает, что и зачем поет. Потому что кто такой хороший актер? Это тот, кому мы верим.

Главное в опере не сюжет, а проблема, с которой сталкивается человек и которую решает. Неважно, кто прыгал из окна и помял цветочки – это мелочь. Важно – это анализ человеческого духа в заданном контексте. А контекст всегда связан с историческими обстоятельствами и всегда рождается из глубочайшего понимания человеческой психики, которое есть у либреттиста и композитора. Ритм – это ответ на вопрос, почему сердце персонажа бьется так, а не иначе, гармония говорит нам, настоящие чувства или нет.

В опере я хочу услышать, как люди думают на языке, который называется «музыка». Потому что все остальное в этом случае получится само: вовремя откроется дверь, погаснет свечка… А если и не вовремя – зритель не заметит.

Качает, но мы держимся Тема номера

Качает, но мы держимся

«Музыкальная жизнь» подводит итоги уходящего года

DSCH Тема номера

DSCH

25 сентября 2021 года исполняется 115 лет со дня рождения Дмитрия Шостаковича

Кристиан Рудольф Ридель: <br>Мы можем гордиться своей работой Тема номера

Кристиан Рудольф Ридель:
Мы можем гордиться своей работой

К празднованию своего 300-летия крупное немецкое издательство Breitkopf & Härtel (Лейпциг) инициировало выпуск критических издании симфоний Густава Малера.

Профессия «композитор» Тема номера

Профессия «композитор»

Миф или реальность?