История
Как и Фредерик Шопен, он стал одним из символов Польши. Кшиштоф Пендерецкий был великим композитором и крайне востребованным дирижером, человеком, который оставил глубокий след в духовном ландшафте Польши, и в то же время гражданином мира, где любили его музыку и с нетерпением ждали каждого его приезда. А еще Пендерецкий был великолепным строителем, который оставил после себя не только превосходно сконструированные произведения, но и живую симфонию деревьев, каковой является его дендрарий в Люславице. В самом его сердце стоит красивейшая старинная дворянская усадьба, с большой любовью отреставрированная Кшиштофом Пендерецким и его женой Эльжбетой. Напротив, через дорогу, был возведен Европейский музыкальный центр имени Кшиштофа Пендерецкого, с великолепным концертным залом и рабочим пространством, созданным музыкантом для музыкантов из любви к музыке.
Для меня было большой честью то доверие, которое оказал мне Кшиштоф Пендерецкий, предложив вместе с ним поработать над книгой о роли литературы, и, в частности, поэзии, в его творчестве и – шире – в его богатой духовной жизни. Основой для этой неоконченной книги должны были стать наши беседы. Но, к сожалению, у Пендерецкого на разговоры обычно не было времени. К тому же он не очень любил говорить о своем творчестве, а если говорил, то часто сам себе противоречил. Причем намеренно, словно бы желая завести своего собеседника в лабиринт и предоставить ему самому искать из него выход. Волею судеб мы несколько раз встречались с ним в Москве, впервые – в 2011 году, когда он был членом жюри Конкурса имениП.И.Чайковского, а я – директором его пресс-центра. Тогда в наших беседах впервые зазвучала тема России, к которой Пендерецкий испытывал чрезвычайно теплые чувства.
Он рассказывал мне тогда, что начал сочинять музыку еще в детстве, когда красноармейцы сожгли в их доме в Дембице все ноты: «Советские солдаты сожгли нашу домашнюю библиотеку. Вернее, не сожгли, а жгли. Они устраивали костры. Жарили мясо, кажется, баранину и использовали для этой цели наши книги. Таковы были военные реалии. Впрочем, они делились с нами едой, а в конце войны было действительно нечего есть». Тем не менее значительная часть библиотеки уцелела, а пробелы на полках удалось быстро заполнить. На них появилась любимая Пендерецким русская поэзия: Пушкин, Лермонтов, Есенин. Появлялись тексты, которые он собирался использовать в своем творчестве – «Мастер и Маргарита» Булгакова, «Смерть Тарелкина» Сухово-Кобылина, «Ревизор» Гоголя. Пендерецкий даже начал работать над либретто «Ревизора», но затем отказался от этой идеи. «Это гениальное произведение, – говорил он, – гениальное. Возможно, благодаря великолепному тексту. А в опере услышать этот текст в полной мере не удастся». «Потому что в современной опере не прозвучит гений Гоголя?» – допытывался я. – «Нет. Я стал сокращать оригинальный текст. Но когда начинаешь кроить такой большой материал, в результате не остается ничего. Не то чтобы ничего не осталось. Просто жалко что-либо выбрасывать. Этот текст огромен. Если взять его значительную часть, чтобы ничего не потерять, опера получилась бы слишком длинной».
Перед одной из наших встреч я нашел статью из «Нью-Йорк таймс» 1986 года, в которой известный американский критик Бернард Холланд писал: «Господину Пендерецкому пятьдесят два года, и ему удалось избежать судьбы артиста, испытавшего нужду и безвестность. Его характерный ранний стиль – где перемешанные мелкие элементы создают мощные разрозненные и мрачные фактуры – принес ему известность еще четверть века назад. С этого момента карьера Пендерецкого складывается успешно. Недавно господин Пендерецкий вернулся из Советского Союза, где он дирижировал собственными произведениями. <…> Пендерецкий говорит о “великолепных оркестрах” и “фантастической публике”, а также о том, что сегодня в СССР популярен “старый авангард”. “Там, например, играют Джона Кейджа”, – говорит он». Прочитав эти слова, Кшиштоф просиял: «Потому что там великолепная публика. В России всегда тепло принимали мою музыку. Вначале я нарочно хотел, чтобы там исполняли только мои самые авангардные произведения. И публика, в том числе молодежь, которой полно на концертах, прекрасно реагировала на эту музыку». Пендерецкий впервые посетил СССР в 1962 году, практически в самом начале своей большой карьеры. Как выяснил мой товарищ, Роман Берченко, «Плач по жертвам Хиросимы», одно из самых радикальных произведений Пендерецкого, в СССР был исполнен впервые в 1966 году. Немногим ранее, после VIII фестиваля «Варшавская осень», в 1964 году главный редактор журнала «Рух Музычны» Зыгмунт Мычельский писал: «Плач должен быть плохим, а он хорош. Так же, как устрицы, улитки и водка. Он сделан из статичных элементов, инструменты в нем использованы не по назначению. Ритма либо мало, либо он отсутствует вовсе. Тем не менее это работает. Пендерецкий обладает необыкновенной фантазией. И звуковой, и конструктивной».
Кшиштоф был рад, что в России, куда он регулярно приезжал до самого конца своей жизни, никогда не было недостатка в любителях этой «музыкальной водки» (об устрицах и улитках он не упоминал), хотя русские ассоциировались у него скорее с шампанским, как, например, Мстислав Ростропович, познакомиться с которым посоветовала Пендерецкому его жена Эльжбета. Кшиштоф вспоминал: «После концерта (кажется, это было в Вене) я пошел его поприветствовать. Я хотел представиться, но он меня сразу узнал. Первым делом он распечатал бутылку шампанского. Еще в гардеробе. Мы выпили и сразу перешли на “ты”. Так началась наша дружба и сотрудничество. Это было великолепно. Он мог сыграть все. Все, что можно исполнить на виолончели. A vista. Это был очень душевный человек. Он всех любил. Не то чтобы он с нами дружил, а с другими нет. Он любил всех. У него была невероятно широкая душа. Это был человек, который, словно магнит, притягивал людей. Любого, даже прежде незнакомого человека, он приветствовал объятиями и поцелуями. Это так по-русски. Я никогда не встречал другого такого человека. Шостакович, например, всегда держал дистанцию».
С Дмитрием Шостаковичем Кшиштоф Пендерецкий познакомился в СССР в шестидесятых. В одной из наших бесед он вспоминал: «Шостакович не был особо открытым человеком. Я, конечно, тоже молчун. Но он был абсолютным молчуном. Он всегда сидел в углу или где-то в стороне. Стиснув зубы. Он был очень любезен, очень мил со мной. Но по-настоящему подружиться как-то не получалось». Я пытался узнать об этом побольше и спросил, был ли Шостакович из тех людей, в присутствии которых хорошо молчать. Кшиштоф ответил: «Да… Да… Нам не нужны были долгие разговоры».
Менее охотно Кшиштоф говорил об Игоре Стравинском: «Мы встречались только два раза. Это были очень короткие встречи. Один раз в Париже, тогда я говорил с ним две минуты, может, меньше, потому что это было в перерыве во время концерта. Второй раз тоже кратко. Он не был многословным и приятным в общении человеком. Мне кажется, он, наоборот, был замкнутым и слишком самоуверенным. Шостакович в итоге раскрывался, а Стравинский – нет. Создавалось впечатление, что он на всех смотрит свысока».
Кшиштоф Пендерецкий любил отвечать на мои вопросы о его отношении к русской классике, начиная с музыки Петра Чайковского: «Чайковского я обожаю. И Рахманинова. Вообще русскую музыку. Русскую культуру. Мне это просто очень близко. О Чайковском сложно говорить, потому что Чайковского любят все. Это великий композитор. Это музыка, которая остается с человеком. И хотя сегодня писать так, как Чайковский, нельзя, я думаю, у меня бы это получилось. Потому что я люблю Чайковского! Я очень ценю Римского-Корсакова как инструментатора. Совершенно гениального для своего времени. Он также, несомненно,повлиял на мою музыку. Это гениальный композитор. Но великая музыка, de profundis, это все-таки Шостакович. Потому что это очень личная музыка. Хотя Пятая симфония Прокофьева – это тоже очень глубокое произведение. Написанное как бы в русле Шостаковича…»
Порой мы вели наши разговоры в краковском доме Пендерецкого, в его студии, маленькой комнатке в большом доме. Я удивлялся, как можно себя уютно чувствовать в таком небольшом помещении, полном книг и картин, где едва помещались диван, небольшой столик и пианино. «Мне хотелось иметь маленькую библиотеку и не слишком много места. Я так лучше себя чувствую. На этом столике, собственно говоря, едва помещается листок бумаги. А если я хочу писать – вернее, копировать – я иду в столовую и располагаюсь на большом столе. То же самое в Люславице. Приезжая туда, я знаю, что буду или писать, или гулять по саду. Я не очень люблю сочинять где-то в других местах. Есть еще одно место, Ястшембя Гура на Балтике. Мы ездим туда отдыхать с 1963 года. Там у меня тоже есть своя комната. Я работаю на антресоли. Окружаю себя предметами, которые люблю. Мне нравится антикварная мебель, у меня ее много. И дома в Кракове, и в Люславице, где всюду стоит старинная мебель. Я не могу себе представить там какие-то современные вещи. У нас даже кровать XIX века, несколько уже обветшавшая. На современной я бы, наверное, не смог заснуть».
На жизненном пути и в постоянных – продолжавшихся несколько десятилетий – разъездах Кшиштофа Пендерецкого сопровождала его любимая жена Эльжбета. «Без Эльжбеты моя жизнь просто не имела бы смысла, – рассказывал мне Кшиштоф, – она обо всем заботится, обо всем помнит, все контролирует. Когда мы еще только начали жить вместе, я, бывало, чисто из упрямства влюбленного мужчины, вернувшись домой, оставлял ботинки в прихожей так, чтобы один ботинок стоял пяткой к стене, а второй – наоборот. Я знал, что через несколько минут обувь будет смотреть в одну сторону. Я был в этом уверен, и все-таки шел проверить. И всегда обувь стояла ровно. Благодаря Эльжбете в моей жизни есть то спокойствие, которое позволяет мне творить. Мы всегда вместе. Она любит людей и любит им помогать, а они тянутся к ней. А я нелюдим. Мне больше всего нравится сидеть на крыльце в Люславице или в своей студии в Кракове. Это мой мир».
Несколько лет тому назад мы сидели на крыльце усадьбы в Люславице и пытались разговаривать, но Кшиштоф был немногословен. Мы заглушали тишину вкусом клубники. Пендерецкий целый день сочинял, и от этого процесса его отвлекали регулярно повторяющиеся просьбы жены, увещевавшей его заняться столь необходимой для его здоровья физической активностью. В итоге, уступая очередным мольбам супруги, Кшиштоф дирижерским жестом дал команду на выход. К нам присоединился его садовник Сташек. В гаснущем свете уходящего дня мы ходили вокруг подъезда к дому, andante maestoso quasi senza moto. В молчании. На третьем, последнем круге его прервал Кшиштоф Пендерецкий:
– Видишь, как хорошо погулять вечером…
– Для здоровья, пан профессор?
– Нет. Для жены.
Перевод: Алексей Давтян
