События
В истории музыки бывали критические отклики на несыгранные концерты – рецензии эти не делали чести авторам. Но совсем недавно не состоялось выступление, о котором нельзя промолчать. Сонатный вечер Сергея Давыдченко и Равиля Ислямова в Малом зале Московской консерватории был перенесен из-за внезапной кончины Фарида Люкмановича Ислямова.
Поклонники сына хорошо знали отца: улыбчивый, представительный, сдержанно-благородный, он всегда был рядом – в залах и в артистических, как талисман сбывавшихся всякий раз ожиданий слушателей. Склоняю голову перед его светлой памятью и пишу слова, которые давно просились на бумагу. В другой ситуации не пришлось бы высказаться так прямо, но сейчас говорю: Равиль – явление в нашем исполнительском искусстве, пусть он неоднократно рассеивал мой высокий настрой, искренне смущаясь: «Да будет вам!..»
Впервые мне посчастливилось его услышать восемнадцатилетним на XVI Международном конкурсе имени П.И. Чайковского в 2019 году и написать об огромном потенциале и внутреннем достоинстве этого скрипача. Все лежало на поверхности, а чтобы заглянуть в глубину, нужен опытный глаз. На мое везение, в зале находился выдающийся биограф Давида Ойстраха Виктор Юзефович. Вот он рассмотрел конкурсанта зорче. Его взволнованность мне тогда запомнилась…
Через четыре года, на следующем конкурсе, об исключительном исполнителе каприсов Паганини говорил уже Юрий Иванович Симонов. И вскоре началось их сотрудничество: Хачатурян в Туле, Чайковский в Санкт-Петербурге, Моцарт и Сибелиус в Москве. Эффект от этих встреч восходил по нарастающей. Могу только воспроизвести слова, набросанные в блокноте после исполнения Скрипичного концерта Сибелиуса в Большом зале консерватории: «Это событие займет место среди самых счастливых и определяющих профессиональную жизнь впечатлений. Рецензированию они практически не подлежат в силу их природы – запечатлеваться в памяти единым, обжигающим образом. Это был концерт-симфония по взаимодействию с оркестром и дирижером и концерт-соло по доверительности лирических эпизодов. Исполнение напряженного нерва и строгой логики. Насыщенно музыкальное и свободное, заставлявшее задуматься о возвращении на сцену чего-то такого, что знаешь только по записям на пластинках». Такие отзывы не страшатся преувеличений: их пишешь сердцем и для себя.
А если остудить пафос, то нужно сказать, что самое дорогое в исполнителе – соразмерность художественных сил. Он отличается от коллег, которые «закованы в латы» однообразных и часто торопливых темпов. Обостренное чувство ритма у него сочетается с воздухом непрерывных фраз. Он умеет обрадовать слух звенящими обертонами – но в звуке нет напряжения, красивости, нарочитого любования оттенками тембра, – скрипач их сближает, позиционно выравнивает, как сделал бы хороший певец. И впечатляющая штриховая техника, и культура скрипичных смен, и виртуозная свобода на грифе не самоцельны, не щеголяют. Они естественны. Игра тяготеет к объединению, а не разведению полюсов, к равновесию, а не к эффектным антитезам. При этом артист знает цену божественному «вдруг» – наитию мысли, живинке выразительного штриха, подхваченной вместе с оркестром фразе.
Однажды мы просто вздрогнули от неожиданности! В Пятом концерте Моцарта раздалось негромкое тремоло малого барабана, а скрипка заиграла мотивы «Рондо в турецком стиле». У знавших о композиторских интересах Равиля пронеслась мысль, что каденцию написал он сам. На самом деле это был его бескорыстный подарок ко дню рождения настоящего автора – его педагога Александра Винницкого.
Ислямова-композитора мы тоже узнавали по каденциям для концертов Паганини, по блестящему скрипичному переложению прелюдии Рахманинова соль минор. Теперь же первая часть его Концерта си-бемоль минор, прозвучавшая в Большом зале Московской консерватории, приоткрыла новый масштаб. Несколько тактов оркестровой подготовки – и скрипка взметнулась пассажем вверх, напомнив начало из Концерта Брамса. Этот манифест, или требовательный вопрос, сменился аккордами в одноименном мажоре. Мажоро-минорные наплывы, сопоставления ладов, света и тени определили драматические коллизии части, ее насыщенную эмоциональную жизнь. Тоска по красоте, покинувшей современную музыку, сплелась в мелодии, выразительные гармонии, подсказала генетические связи со зрелым и поздним романтизмом. Красочные точки в оркестре (арфы, колокола), перемены фактуры не вошли в противоречие с формой. За ней хотелось следить. И если единственно верный критерий хорошего сочинения – способность завладевать вниманием и удерживать до конца, то концерт, безусловно, – не лабораторный фокус, не музыкальный гомункул, а живое и теплое существо.
Российский национальный оркестр и Клеман Нонсьё проявили большую дружескую солидарность, выучив непростую пятнадцатиминутную партитуру буквально за день. Какое достойное посвящение! Не сомневаюсь, что перенесенный на будущее сонатный вечер обязательно состоится – фактически и художественно. Призываю себя и коллег написать о нем. Потому что каждое слово, как и каждая нота, может быть свидетельством любящей памяти и помнящей любви. В этом тоже – смысл и утешение искусства.
