История
Грусть, как дымка-невидимка, окутывает все песни Анны – и те, которые родились до аварии, почти убившей ее на полгода, и даже те, в которых Анна смеется или упрямится: «А он мне нравится…» Грустные глаза – вполне понятная портретная характеристика, а вот грустные (и в танце тоже) руки – не запечатлеть, не представить, если не увидеть певицу на сцене.
Эта грусть согревает: в ней теплота детской, девичьей, женской, материнской любви. Грусть сияющая, потому что озарена вечно, неизменно лучами таланта, возложенного, как миссия, на девочку с драматичной семейной историей. Скитания, утраты, бедность, страдания – увы, веками проверенный способ становления таланта, непременные условия кумуляции звездных качеств (сияния, прекрасности, единственности).
Голландские, немецкие, узбекские (такое детство у переселенцев!), русские, польские традиции – бытовые, сакральные, речевые, музыкальные – осваивались Анной в жизненной повседневности, а не в рамках университетских семестров. Однако в ее личной истории, в личном лексиконе прочно закрепилось выражение «сдать экзамен». Выходя на профессиональную сцену, побеждая на конкурсе, восстанавливаясь после катастрофы, принимая решение стать матерью, «забывая» об уже неизлечимой боли ради последних песен, Анна сдавала экзамены. Так, в сумме ее обязанностей как звезды вместе с «сиять» и «согревать» закрепилось героическое «преодолевать».
Вслед за мамой и бабушкой друзья называли сильную, статную Анну Анечкой. Нежность, ответную нежность рожджал характер общения Анечки на сцене и вне ее. Интонации говорили о хрупкости. Вернее, душевная хрупкость, тонкость и даже не ранимость, а израненность проявлялись в ее голосе. Такому голосу доверяли: именно такой голос должен быть у чуткого собеседника, друга, подруги. Поэтому польскую певицу с голландско-немецкими корнями Анну Герман в Советском Союзе считали родной. Ей писали в Польшу («Очень много писем!» – признавалась Анна) с благодарностью за песни, с поздравлениями с новорожденным, с вопросами о новой жизни. И даже присылали игрушки для Анечкиного крепыша Збышека.
Мама Ирма, уже осиротевшая, говорила журналистам, что Аня быстро ловила польскую речь на слух, хотя в Польшу приехала уже подростком, выросшем в совсем другой языковой среде. Не менее пяти языков были ей близки с юности. Особая чуткость слуха – предвестник большой музыкальности, а в случае с Анной – гиперчувствительности к эмотивности мелодии, к ее интонационным триггерам, аффирмациям. Феномен Анны Герман в том, что, чувствуя, она могла транслировать эмотивные сигналы мелодии, усиливая эмпатические и катарсические свойства песни.
Может казаться, что все песни, исполненные Герман, написаны «высоко», с активным использованием второй октавы. Но это иллюзия, тембровый обман слуха. Тесситурно ее репертуар очень спокоен. Высокими, хрустальными, вибрирующими песни становились благодаря странно-магической силе ее голоса. Если не хочется верить в странности вокальной магии, то тогда «эффект Герман» можно объяснить двумя вполне научными, но диссертационно не доказанными обстоятельствами. Во-первых, интонирование Анны чуть-чуть завышеннее. Каждому музыкальному звуку, как доказал Николай Гарбузов, соответствует ряд частот. Анин голос жил всегда в верхних гранях частотных зон. Во-вторых, пение всегда означало для Герман пребывание в особенном соматическом статусе. А соматические процессы, по наблюдению Лаймдота Цеплитиса (автора эксклюзивного для Советского Союза исследования речевой интонации), возникающие под влиянием психических состояний, «связаны с варьированием резонаторов в речевом (вокальном! – А.Б.) аппарате и изменением дыхания». А еще ученый, обобщая множество экспериментальных исследований, утверждал, что «слушающий, не видя говорящего, по тембровой окраске речи может воспроизвести мимику говорящего; благодаря спектру мимика как бы становится слышимой».
Доверившись Цеплитису и вернувшись к Анне, остается предположить: она исполняла песни в состоянии нежной грусти, с легкой улыбкой. В смешанных чувствах, в состоянии на грани – радости и горя. Чуть ярче один эмотивный полутон — и публика плачет. Чуть акцентнее другой – и публика улыбается, счастливо аплодируя в такт. Конечно, наука объясняет (честно признавая приблизительность), как именно физиология певца отражает его соматику: через гиперлабиализацию, подъем гортани и тому подобное. Но что даст слушателю соматико-физиологическая правда?
Думать о гортани или мышцах лица – оскорбительно для музыкантов, работавших с Анной, нелепо для слушателей, влюблявшихся в ее голос. Поэтому и появлялись предположения о том, что, снимая туфли на концертах и студийных записях, Герман как будто подключается к Вселенной: чтобы звучать именно так – эмоционально потрясая всех, кто находился в пределах полета песни. А близкие знали, что высокий каблук делал боли невыносимыми и, босая, она страдала меньше.
Кого просила Анна о помощи, чтобы, не оставаясь наедине с болезнью, выдержать день в студии звукозаписи, вечерний концерт и телевизионное интервью? Мама говорила, что семья была очень религиозной – благодаря бабушке-адвентистке. Воспринимала ли Анна страдания как духовный урок?.. Скорее нет. Песня была лучшим обезболивающим, и вот этот акт преодоления боли через личное вокальное высказывание становился ее самой честной молитвой. Сакральность, прорывающаяся в пении, обязательно долетала до слушающих: но все считывали ее по-своему – как чистоту, искренность певицы или как ее обращение к Богу.
Анна не принимала страдание, не смирялась с ним – она от него защищалась голосом. Для нее пение стало не только религиозным опытом, но и терапией. Все это куда больше, чем профессия. Песни, исполненные Анной Герман, вышли за рамки вокальных номеров и даже за пределы собственно музыкального жанра. Живой отклик, неугасающий отзвук во времени и пространстве, в душе слушателя и духе эпохи вызвал сотворенный в музыке возвышенный образ Судьбы.
Про высокий рост Анны говорили с восхищением. Рост помогал ей быть выше многого и многих. И все же невысокие тенора преградили Анне путь на оперную сцену. В источниках приводится довод ее педагога по вокалу: достойного фактурного партнера на оперной сцене такой диве не найти.
Но один очень чуткий человек уловил флюиды оперы в облике и голосе Анны. Смело: узнаваемые такты из арии Тоски (f – es – c – b) вплести в блюз, эмансипировать саксофон, чтобы получить балладу. Позволить «всего лишь песне» впустить на свою лично-лиричную территорию концертирование-сoncertato, чтобы голос раскрывался в окружении тактичных, но все же инструментальных тембров, – это отвага провидца и трубадура в одном лице. Вадим Гамалия, композитор, служитель джаза, услышал в голосе Герман больше, чем другие. Достаточно было одной встречи в студии звукозаписи. Серьезному и мудрому музыканту не потребовались кастинговые «попробуйте так», «а что Вы еще можете?». Он все услышал сразу – и создал «Город влюбленных людей».
Текст Виктора Орлова, сотрудничавшего со многими мэтрами (Шаинским, Колмановским, Таривердиевым), предложил композитору комфортные обстоятельства для высказывания. Издавна знакомую историю о городе-мечте, городе-сказке Гамалия превратил в контрапункт лирических мнений. Анне он позволил быть изменчивой в своем высказывании – и не потому, что приме можно все. Певица не одна на воображаемой сцене: она со спутником-партнером, которым дорожит. Это уже диалог, а он чуток к реакциям того, кто рядом. Сильнее, чем монолог, диалог зависит от предыстории.
И текст, и музыка выдают «закадровое» неспокойствие. Песня помнит об этом, но нежно переносит героев в точку покоя. Певица успокаивает и утешает: «Все само пройдет» – так искренне, как может только Анна Герман. И не сразу внимание отмечает многие «если», без которых ничего «само» не пройдет. Анна так сближает грусть и мечту, что до последней ноты не угадать, верит ли она сама в эту сказку. Есть ли на земле этот город влюбленных?..
Где-то на дальнем плане проходит в песне-балладе история Вадима Гамалии, в чьей жизни вспыхнула однажды звезда Анна. Щемящая, сокровенно-драматичная интонация инкрустирована в сложные мелодические контуры голоса, инструментов, в приливы и отливы фактуры. Предчувствия делают правдивее любовь in Blue.
После ухода Герман песня стала затворницей. К публике ее вновь вывела Валентина Толкунова: по уговору с композитором она посвящала каждое исполнение Анне.
Пахмутова и Добронравов признавали: песня мужская. Но из целого вороха новых песен Анна почему-то выбрала ее – рассчитанную на сдержанность, чувство долга, ориентированную на цель (выполнить задание, взлететь, покорить), а не на сопутствующие рефлексии и надежды. Определенности, категоричности, дисциплины в ней больше, чем слушатель ожидает от лирической песни и лирической Анны. «Надо только выучиться ждать», «надо быть спокойным и упрямым» – это установки для людей мужественных профессий. И в ключевой строке песни тоже слышен скорее девиз, чем признание: «Надежда – мой компас земной».
Но наряду с «наградой за смелость» есть и «замысловатые сюжеты». И все же не они приблизили песню к певице. Герман услышала, как в «Надежде» раскрывается ее история – с долгим ожиданием (выздоровления, возвращения на сцену), разлуками. Только нет никакой возможности соскользнуть в повторное проживание тягостных моментов, поскольку выбранный авторами темпоритм суров к мелодии и почти нетерпим к исполнительской агогике. Единственное, что позволила себе Анна и позволила Анне «Надежда», – это особое, благодарное внимание к словам «песня», «пелось»: они звучат тепло, смягчая мужской характер истории.
Возможность свободы почувствовала певица и в моторике песни: не только идти уверенно к цели, но и парить над буднями, отстраняться от привычного, видеть главное не только сквозь туманы, но и в рассветной яви.
Песня-девиз прозвучала у Анны Герман все же как личное признание – для тех, кто знает…
На большую сцену певица вышла вместе с танцующими Эвридиками – то ли мифологическими, то ли метафорическими героинями песни Катажины Гартнер, Эвы Жеменецкой и Александра Войцеховского. «Эвридики» соединили в волшебный клубок смыслы, образы, интонации, близкие Анне в разные временные отрезки. Певица лирическая и танцующая, загадочная и понятная, тихая и яркая, джазовая, камерная, авангардная… Это одна из немногих песен в репертуаре Герман, в которой она не просто поет, а смело показывает свой голос – раскрывает его объем, силу, полетность, эротическую манкость, витальную энергию.
В клубке возможностей можно услышать Моцарта (Графиню, Фьордилиджи – почему бы и нет?), Прокофьева («Сероглазый король» – вполне германовская история). Много разных времен, стилей, сюжетов сплетено в «Танцующих Эвридиках». И это множество не рассыпалось, не растворилось в пене дней: все осталось в подтексте будущих песен Анны.
