Оксана Лынив:
Насильно ничего изменить нельзя

ОЛ Есть немножко такое ощущение. Но виной тому не развитие карьеры как таковое, а сдвиги, связанные с пандемией. Все было очень «устаканено» и упорядоченно: крупные постановки по полтора месяца, Вена, потом Париж. Потом пара концертов и следующая большая постановка. Так сказать, полотно крупными мазками.

Но случилась пандемия, все большие оперные постановки практически отменили. Я переживаю по этому поводу, так как моим последним опытом оперного дирижирования были «Пуритане» Беллини во Франкфурте-на-­Майне аж в сентябре 2020-го, и то с камерным составом. И тут сразу Байройт. Зато все время вдруг заполнилось неожиданными концертными проектами, которые вовсе не планировались, и в городах, где я еще ни разу не дирижировала.

От ­чего-то уже пришлось и отказываться, так как накануне Байройта я уже не хочу «прыгать» между разными эпохами. Для меня каждая программа подразумевает длительный период подготовки, погружение в жизнь композитора. И я замечаю, что в последнее время ни о чем другом думать, кроме «Голландца», я не могу, я мысленно его все время репетирую. Даже когда я вчера дирижировала «Пасторальную» Бетховена: я слышу только, как из этих пассажей вырастает увертюра «Голландца», как природа из кулисы превращается в могущественный элемент, начинает играть центральную роль…

АБ Вы дебютируете в Байройте, цитадели вагнерианства, в качестве первой женщины-­дирижера. Информация эта долго держалась в секрете, хотя с 2019 года было объявлено, что за дирижерским пультом появится некая женщина. Стало ли для вас это приглашение неожиданным?

ОЛ Оно стало для меня большой неожиданностью. Контракт был подписан в 2018 году. Но все это было строго секретно, прямо государственная тайна.

АБ Кровью подписывались?

ОЛ Почти. С другой стороны, люди из нашей сферы без труда это могли вычислить. Женщин-­дирижеров, которым можно доверить постановку на Зеленом холме, не так много, можно на пальцах одной руки пересчитать. Думаю, Байройт мне по плечу.

АБ Чего ждете вы от Байройта и чего, как вы думаете, Байройт ожидает от вас?

ОЛ От меня, конечно же, все ожидают прежде всего качественную музыкальную работу. А я ожидаю возможности такую работу сделать. Первое мое знакомство с руководством, сотрудниками и музыкантами фестиваля самое положительное. Все максимально доброжелательны, делают все для успеха проекта. Любая моя просьба сразу удовлетворяется.

Например, я попросила разрешения поработать с манускриптом «Летучего голландца», который хранится в вагнеровском архиве в вилле Ванфрид. И мне его выдали – первую редакцию, правда, вторая не сохранилась.

АБ Исследователи предполагают, что второй «Голландец», вместе с другими партитурами Вагнера, подаренными Адольфу Гитлеру к его 50-летию в 1939 году, были уничтожены во время вой­ны…

ОЛ Как бы там ни было, мне было очень важно погрузиться в атмосферу этого места со всеми его легендами.

АБ Легендарную оркестровую яму тоже примерили?

ОЛ А как же! Я там себя чувствую очень хорошо, я вижу все, что происходит на сцене. Это очень смешно, потому что если бы я была хоть на голову выше ростом, это было бы не так. Эта яма рассчитана на рост Вагнера…

АБ …в котором росту было 166 сантиметров. Боже, как же там работают такие люди, как Кристиан Тилеман?

ОЛ Ну, сидя, иначе никак. Я безумно счастлива, что мне не придется дирижировать сидя. Я по росту как раз подхожу. Ну и конечно, производят впечатление эти экзотические четыре телефонных аппарата возле дирижерского пульта – такие старорежимные, с вертушками еще.

АБ Эти телефонные аппараты были заведены Вольфгангом Вагнером для того, чтобы он из любой точки Фестшпильхауса мог напрямую звонить дирижеру в яму и озвучивать свои претензии. А вы не опасаетесь таких звонков от Катарины Вагнер или Кристиана Тилемана, художественного и музыкального руководителей фестиваля?

ОЛ Наверное, будут замечания и обсуждения, но я отношусь к этому скорее позитивно. Дирижирование – это такой путь, когда ты как бы все время стоишь на крутом склоне: надо карабкаться вверх, не то будешь скатываться вниз. Одна из моих настольных книг сейчас – Mein Leben mit Wagner («Моя жизнь с Вагнером») Кристиана Тилемана. Хотя говорят, что он ее не сам писал…

АБ …но подписал…

ОЛ …Во всяком случае, там говорится четко: когда он был молодым и начинал как ассистент, в том числе и в Байройте, руководство сидело у него за спиной и подсказывало, что делать. И он пишет, что считает себя сейчас тоже вправе делать это и подсказывать молодым дирижерам. Мол, «что это они все на меня обижаются?».

А вообще, мне кажется, что женщины-­дирижеры привыкли к разного рода комментариям еще с юности. Все всегда лучше тебя знают, что тебе надо, а что не надо. Вот только делать и решать приходится самой.

АБ С некоторых пор, наряду с книжкой Тилемана, у вас появилась еще одна настольная книга, вот она: энциклопедический словарь Musik und Gender («Музыка и гендер»). Вы решили вооружиться теоретическим знанием в преддверии неизбежных дискуссий на эту вечную тему?

ОЛ Ну да, решила посмотреть, что пишут, потому что, как ни отбивайся, журналисты все равно будут в каждом интервью спрашивать, типа: «Нам, конечно, очень интересно послушать о вашей интерпретации Малера, но давайте все же поговорим о гендере». Иногда чувствуешь себя ­каким-то дрессированным зверем в цирке: «Посмотри-ка, они тоже могут делать музыку!».

Потом мне было просто интересно, что уже целая фундаментальная сфера науки исследует этот вопрос: с какого момента истории «­что-то пошло не так», когда одни инструменты и профессии начали ассоциироваться с женским полом, а другие – только с мужским. П­очему-то никто не спрашивает скрипачку, флейтистку или певицу, как они ухитряются владеть своим инструментом, но все очень удивляются, что женщина, оказывается, может продирижировать симфонию Бетховена и это будет хорошо. Но я категорически против введения квот на женщин-­дирижеров…

АБ …что сейчас негласно происходит: каждый значительный оркестр следит за тем, чтобы хоть раз в сезон, но женщина-­дирижер за пультом была.

ОЛ Может быть. Но насильно ничего изменить нельзя. Мне кажется, когда и публика, и профессиональный мир осознают, что с женщинами-­дирижерами работать интересно, классно, что результат качественный, ситуация изменится сама собой.

АБ Если верить этой вашей почтенной энциклопедии, «­что-то пошло не так» еще в XII веке. Поскольку о вас, Оксана, как и, скажем, о Карине Канеллакис, Веронике Дударовой или Мирге Гражините-­Тила, статьи в данной энциклопедии отсутствуют, расскажем читателю о вас: вы родились в Бродах, это городок в примерно двухстах километрах от Львова. Ваши корни по отцовской линии – из Карпат, по материнской – из лемков, народа, изгнанного из Польши в 1947 году в рамках операции «Висла». Ваш дед – православный церковный регент, родители музыканты. Насколько эта смесь западнославянских и всяких прочих кровей определяет систему ваших эстетических координат?

ОЛ Конечно, я украинка. Но такая профессия, как дирижирование, требует широкого взгляда на мир. Сама музыка как искусство не имеет границ, любой композитор создавал свое произведение, вдохновляясь достоянием мировой культуры.

Разумеется, я очень привязана к своему дому, к своей семье, к родной земле. Это мое место силы. И это влияет на мое видение собственной задачи в творчестве и в жизни: это и популяризация музыки украинских композиторов, и участие в больших культурных проектах с украинскими коллективами.

Но что касается именно меня лично, то больше всего мне дало… ну просто чисто человеческое воспитание, которое я получила дома. Ч­то-то такое необыкновенно доброе, открытое, с любовью и уважением к таким совершенно простым вещам, как семья, ценность родственных связей, природа – у нас поле и лес были прямо за домом, семейные традиции, вкус воды. Простые и великие праздники, как Рождество, когда можно всем вместе петь колядки, или Пасха…

Это у меня всегда было, и я ребенком никогда не понимала, что в этом есть ­что-то особенное. Наша бабушка, пока наши родители были на работе, читала нам классику украинской литературы – Шевченко, Франко, Лесю Украинку. Мы все всё это знали наизусть еще до школы.

АБ А русскую литературу читала?

ОЛ Бабушка – нет, но я очень любила читать, и Пушкина, и Толстого, и Гоголя. Причем Гоголь, конечно, родной для украинской культуры писатель. Как, кстати, и Чайковский, Стравинский, Прокофьев. У них у всех есть украинские корни.

АБ Да, но это отдельная тема. Когда вы поняли, что вы не флейтистка, не учитель музыки и даже не дирижер-­хоровик?

ОЛ Я на самом деле долго не могла определиться, потому что мама – учительница фортепиано, в музыкальную школу я бегала с пяти лет, а отец – дирижер народного хора. У него все время были ­какие-то проекты, постановки, он даже организовал домашний вокально-­инструментальный ансамбль, и мы должны были все время дома репетировать. Мне все это очень нравилось.

А потом настала независимость Украины, непростые 1990-е годы. Но закончилась, слава Богу, эта советская «шароварщина», все эти партийные праздники, и начала проявляться настоящая, аутентичная украинская музыка. Именно в этот момент я эту музыку по-настоящему почувствовала и она начала меня по-настоящему интересовать.

Например, музыка региона, откуда мой отец, Карпаты – там бойки, гуцулы – а что у них? В чем особенность этой культуры, языка, мелодики? А по маме – лемки, переселенцы из Польши, а мама отца – с Полтавы. Словом, это такой букет всей Украины.

Я жила уже в Германии и, приезжая домой, уезжала обратно с полным чемоданом дисков, книг, фильмов. Даже детские книги скупала, которых у меня в детстве не было. Вот у меня даже здесь стоят диски фольклорных экспедиций, которым удалось записать пение бабушек – им было тогда по 90 лет – из разных регионов Украины.

Это, кстати, мне потом очень помогло, когда я работала с Бартоком (Оксана Лынив – дирижер-­постановщик оперного проекта «Концерт для оркестра» и «Замок Герцога Синяя Борода» в Баварской государственной опере в Мюнхене. – А.Б.). Барток ведь тоже был фольклористом и значительную часть жизни посвятил именно исследованию фольклора, причем не только Венгрии, но и всей той части Восточной Европы. Он записал более пятнадцати тысяч народных песен и именно через это пришел к своему особенному, бартоковскому стилю.

АБ Возвращаясь к биографии: говорят, что на экзамене по дирижированию во Львовской музыкальной академии вы плакали, понимая, что в следующий раз стоять перед оркестром придется нескоро либо никогда. А потом такая прямо из старого кино история «музыкальной Золушки»: случайно на подоконнике в академии вы нашли флайер с информацией о Первом дирижерском конкурсе имени Густава Малера в Бамберге. Утерли слезы, подготовились к конкурсу по роликам в YouTube и заняли третье место.

ОЛ Этот конкурс, учитывая царившую тогда на Украине коррупцию, был моим единственным шансом. Даже если и освобождалось место дирижера в ­какой-то опере или филармонии, никто об этом не узнавал, вся информация передавалась в кулуарах, и если у тебя не было денег платить взятку и не было связей по профессорской линии, об этом можно было забыть.

Но в этих начальных сложностях есть и свои плюсы. Вот я сейчас, готовясь к постановке в Байройте, посетила домик Вагнера в Мёдоне, пригороде Парижа, где он в свои 27 лет писал «Летучего голландца». Как раз разбилась его большая мечта об успехе в Гранд Опера, и он даже вынужден был продать синопсис «Голландца» никому ныне не известному композитору Пьеру Луи Дитшу за ничтожные 500 франков. Это было еще так далеко от Байройта, Людвига Второго, «Кольца» и «Парсифаля». И вот эта его юношеская злость, желание покорить мир – они слышны с первых тактов увертюры «Голландца»!

Словом, и я ухватилась за соломинку с конкурсом. Из более чем 300 кандидатов было отобрано 16 счастливчиков, я среди них. Мы получили возможность продирижировать перед международным жюри Бамбергским симфоническим оркестром.

АБ Дело было в не столь далеком 2004 году. Первое место получил некий молодой венесуэлец по имени Густаво Дудамель, второе – болгарин Иво Венков (где он, кстати, сейчас?), вы были третьей. И прямо вот случилось счастье?

ОЛ Да ничего не случилось. Я получила третью премию, и вот сижу на фуршете, завтра улетать домой – и я понимаю, что снова улетаю в никуда. Конкурс прошел как сон – и все. Но ко мне подошла Марина Малер, правнучка Густава Малера, и говорит: «М�