Париж на берегах Волги

Ольга Русанова, музыкальный обозреватель «Радио России»

Забавно, но премьеры двух главных мировых опер «про чахотку» в двух знаковых театрах страны прошли в один вечер – 4 июня: «Травиата» в постановке Сергея Новикова – в НОВАТ, «Богема» в версии Екатерины Одеговой – в Нижегородском оперном, который получился не столько о трагической любви Рудольфа и Мими, сколько о дружбе или даже шире – о молодости вообще. О том неповторимом времени в жизни человека, когда кажется, что мир у твоих ног, а все лучшее впереди. Именно такая позитивная, местами бесшабашная атмосфера доминирует в спектакле, причем с самой первой сцены, которая обычно воспринимается лишь как увертюра к появлению Мими и зарождению любви с Рудольфом. А здесь режиссер ломает традицию, делая начальную сцену ключом к пониманию всей концепции.

Итак, в бедной мансарде на Монмартре замерзают художник Марсель (Константин Сучков) и поэт Рудольф (Сергей Кузьмин), у которых нет денег на дрова, а у «камина скверный характер», без дров он не работает. В топку – о ужас! – идет написанная Рудольфом пьеса, но ему не жалко. Подумаешь, напишет новую, зато тепло… Вскоре появляются музыкант Шонар (Олег Федоненко) и философ Коллен (Матвей Пасхальский) – и вот вся компания «мушкетеров» образца начала ХХ века (действие перенесено чуть вперед, в эпоху расцвета «богемного квартала» на Монмартре) в сборе. Эта четверка действительно напоминает героев Дюма: такие же неунывающие романтики, исповедующие тот же принцип: «один за всех и все за одного». Наши герои умны и ироничны, могут посмеяться над собой. Иронию – эту изюминку оригинального либретто Луиджи Иллики и Джузеппе Джакозы – Екатерина Одегова очень точно уловила и еще более усилила. В спектакле почти всё не всерьез: например, во втором действии, в сцене рождественских гуляний в Латинском квартале, Рудольф покупает Мими вожделенный розовый чепчик, но им оказывается… дешевый бумажный колпак для детского утренника, который продается в любой «Пятерочке». Тут же Марсель выясняет отношения с Мюзеттой, в порыве ревности выкрикивая, что «не станет  носить рога», обзывая ее «гадюкой» и «ведьмой», но произносит все это… с клоунским красным носом на резинке!

Не менее остроумно решено начало третьего действия. Снова в мансарде дурачится квартет друзей: Рудольф с Марселем танцуют, Шонар с Колленом фехтуют, потом изображают бой быков. Ну а в финале, когда выясняется, что у Мими смертельная чахотка, Коллен, чтобы помочь ей, решает продать единственное пальто… И – обращается к нему с прощальным монологом: «Слушай, мое старое пальто, я остаюсь на равнине, а ты должно подняться в гору. В твоих рукавах и карманах обитали поэты, но теперь эти времена прошли, и я говорю тебе: “Прощай!”» (Не правда ли, напоминает ехидное обращение Гаева из чеховского «Вишневого сада» к «многоуважаемому шкафу»?)

Вся мужская четверка отработала на твердую «пятерку», в том числе и актерски: очевидно, что задача,  поставленная режиссером, по-настоящему «зашла» артистам. Конечно, у них разные по масштабу роли, но даже те герои, что традиционно считаются второстепенными (Шонар, Коллен), здесь парадоксальным образом превращаются в главных. Отдельной строкой отмечу молодую певицу Марию Калинину в роли Мими: ее великолепный вокал и необычный образ сильной женщины, который, правда, крайне далек от скромной швеи с «холодными ручками», весьма убедительны. И ни одного вопроса у меня нет к оркестру Дмитрия Синьковского: все на месте, все в балансе и гармонии с вокалистами и всем ансамблем. И наконец, о главном визуальном символе спектакля: неожиданно это контрабас. Он «живьем» стоит на сцене, он же размещен на афишах и буклетах. Загадочно. В либретто инструмент не упоминается, из персонажей единственный музыкант Шонар контрабасистом точно не был. Может быть, это отсылка к пьесе Зюскинда «Контрабас»? Там этот инструмент трактуется почти как человек, двойник героя. Уже теплее. Но, на мой взгляд, в нижегородской «Богеме» контрабас воплощает искусство, которое для героев важнее всего, даже важнее любви. Искусство вечное, которое противопоставляется мимолетности и краткости жизни. Потому что ars longa, vita brevis.

Евгения Кривицкая, главный редактор журнала «Музыкальная жизнь»

Еще недавно постановку бы сочли старомодной: режиссер ничего не придумывает поверх либретто, не переносит действие в иную реальность. Однако сейчас ставить оперу как есть, чутко вслушиваясь в музыку и задумываясь о психологии отношений, получило право на легитимность. «Пусть цветы цветут в разных садах» – и эту тенденцию стоит приветствовать. Да и «Богема» – одна из немногих опер, чей сюжет вряд ли потеряет актуальность: люди творческих профессий встречаются везде, они априори выделяются из толпы и создают свой жизненный контекст – свободный, фантазийный, иногда намеренно эпатажный. Как раз то, что и называется «богемностью». Иногда это сообщество идеализируют, окружают флером романтики, как сделал Пуччини, а за ним и Екатерина Одегова. Она не склонна осуждать Рудольфа за то, что он плывет по течению. Да и Мими, как мы видим в начале, приходит к своим «богемным» соседям явно под надуманным предлогом – ей движет желание убежать от одиночества, и она буквально бросается в объятья незнакомца – Рудольфа и уже не отходит от него.

Спектакль аскетичен в оформлении – у героев все сосредоточено на внутреннем мире: обстановка не важна, эмоции – главное. Тем ярче контраст единственной массовой сцены в Латинском квартале, где выбегают в разноцветных одеждах детки (впервые был приглашен Хор Нижегородской ДШИ имени В.Ю.Виллуана – и это хороший опыт!) и ходит в костюме Арлекина Парпиньоль. Режиссер очень тщательно распределяет тесноватое пространство сцены, мы успеваем следить и за развитием отношений Мими и Рудольфа, и за эпатажными выходками Мюзетты, манипулирующей своими обожателями, и за ребяческой суетой толпы. Иногда как «массовую» сцену ставят и третье действие – «У городской заставы», но Одегова здесь фокусируется на главных героях. Реплики сторожей слышатся из-за сцены, а вот из кабачка, который расписывает Марсель и где ночует Рудольф, неожиданно выходит Анна Ахматова. Эта придуманная мимическая роль – задачка на эрудицию зрителей, которые после спектакля задавались вопросами, не почудилась ли им русская поэтесса. Что ж, даже биографии классиков сейчас не всем известны, так что параллель истории Ахматовой и Модильяни, еще одной богемной парочки, считалась отнюдь не всеми. Руководство Нижегородского театра выставило как минимум два полноценных состава, где все шесть основных персонажей – первоклассные певцы. Другое дело, что не все получилось равноценно в актерской игре. Как показалось, Сергей Кузьмин – Рудольф и Венера Гимадиева – Мими слишком рационально вели себя в предлагаемых обстоятельствах. Конечно, никто не ждал веристской истерики, но большей непосредственности и романтики в их дуэтных сценах не помешало бы. Каждый раз, приезжая на премьеры в Нижегородский оперный, открываю для себя новые интересные имена. В этот раз внимание к себе притянули выпускница Московской консерватории Жаргал Цырендагбаева, создавшая образ дерзкой безбашенной Мюзетты, и переехавший из волгоградской «Царицынской оперы» в Нижний прекрасный характерный баритон Евгений Фан – Марсель. В целом спектакль оставил приятное послевкусие благодаря качественному певческому ансамблю, стилистически точному звучанию оркестра и внятному режиссерскому прочтению.

Георгий Ковалевский, музыковед, музыкальный критик, научный сотрудник РИИИ

«Богема» в Нижегородском оперном театре – образец спектакля, в котором зрелищность и масштабность гармонично сочетаются с интимной камерностью и лиричностью. Пустое пространство сцены, задником которой служит вертикально стоящая палитра, становится ареной, где свершаются главные таинства – смерть и любовь. Ювелирно продуманные мизансцены, рифмующиеся друг с другом на протяжении всей оперы, захватывают внимание и неотступно держат его до самого конца. Возникающая естественность в разворачивании действа – результат огромной работы и точного расчета, работающего даже если публика не считывает всех посылов режиссера. Екатерина Одегова создала очень тонкий и умный спектакль, в котором нет ни одной лишней или случайной детали, все пронизано токами музыки Пуччини, переходящей в естественные и плавные жесты. Сцена появления Мими, возникающей подобно бесплотному видению в луче контрового света, мистериальна по своей природе. Дуэт внезапно встретившихся главных героев, стоящих спиной друг к другу, отзеркален такой же мизансценой в финале. И если в первом случае это светлые весенние надежды, то во втором – осенняя грусть и предчувствие смерти. В этом чередовании есть ощущение надмирного порядка, жизни, пульсирующей между полюсами радости и горя. Режиссура организована в полном согласии с музыкой и избегает как ненужной иллюстративности, так и нарочитой вычурности. Цветовая гамма приглушенная, вспыхивающая яркими цветами в массовой сцене в Латинском квартале, не переходящая при этом в крикливый китч. Музыкальная часть также идет в полной гармонии со сценическим действием. Оркестр в руках Дмитрия Синьковского не столько растекается роскошеством тембров, сколько четкими и внятными линиями рисует необходимые фигуры, то вспыхивая в кульминациях, то мерцая загадочным матовым светом. Вспоминая эту постановку, на ум приходят пушкинские строфы: «Все в ней гармония, все диво, все выше мира и страстей…»