Мнение
Пока на поле современной академической музыки множатся новые творческие объединения, нередко полагающие, как всякое юное существо, что история началась с них, мы обращаемся к долгой повседневности главных коллективов, специализирующихся на исполнении произведений XX и XXI веков. Оба ансамбля активно существуют уже более тридцати лет: это МАСМ и «Студия новой музыки», следующие, как нам представляется, диаметрально противоположными путями. Антон Дубин (АД) побеседовал с директором Московского ансамбля современной музыки Викторией Коршуновой (ВК) и исполнительным директором ансамбля «Студия новой музыки» Евгенией Изотовой (ЕИ), расспросив обеих собеседниц о плюсах и обозначив, с его точки зрения, минусы каждой из выбранных ансамблевых моделей.
АД Выбирая из множества афиш концерт МАСМ, всегда знаешь, что тебя ждет и по составу, и по качеству игры. Вы, имею в виду ансамбль, — как давние знакомые в стиле рок, с которыми у кого‑то из обобщенных нас включается «фанатская» логика: «Мир вокруг рухнул, а они все те же». Конечно, нельзя сказать, что состав коллектива, о котором мы сейчас ведем речь, совсем уж не менялся, но на моей памяти это в основном квинтет привычных лиц. Со стороны вы воспринимаетесь, и не мною одним, как абсолютно герметичная структура. Держитесь обособленно. Такая эстетически оформленная самодостаточность.
ВК Вот как. Ну, хорошо. Начну с того, что нашему ансамблю тридцать шесть лет. За такой долгий период, понятно, музыканты приходили, уходили — процесс естественный и неизбежный. Плохих среди них не было никогда. И при Юрии Каспарове, основателе и художественном руководителе МАСМ с 1990 по 2008 год, делалась ставка на высокий профессионализм, и сейчас мы продолжаем ту же линию. Современная академическая музыка — дело непростое. Можно и не полюбить. Но чтобы люди хотя бы не стали плеваться после концерта, необходимы музыканты экстра-класса. К тому же нам часто приходится еще идти и на эксперимент: далеко не все нынешние композиторы сопоставимы по своему таланту с великими фигурами прошлого столетия. И только благодаря харизме, высочайшим профессиональным качествам исполнителей МАСМ эта музыка может дойти до сердца слушателя.
Я убеждена, что нужно стремиться к минимальным сменам состава. Но при этом, когда вы говорите о нашей герметичности, согласиться с вами не могу по той причине, что у солистов МАСМ есть и собственные проекты. Служа (иного слова не подберу: мы не зарплатный коллектив) Московскому ансамблю современной музыки, они, безусловно, имеют право на свои личные исполнительские интересы. Поэтому в МАСМ на каждом инструменте есть замена. Даже, вернее, не замена, а такие же прекрасные музыканты, с которыми я знакома много лет, которые часто сотрудничают с нами и которых единицы! В чем плюс выбранной нами модели повседневной жизни ансамбля? В неизменном качестве игры…
АД …каждого из музыкантов, это важно.
ВК Да, но каким бы превосходным ни был каждый музыкант в отдельности, только работая не один месяц, а, может быть, и не один год бок о бок, исполнители привыкают друг к другу, слышат и чувствуют друг друга. Если вы понаблюдаете за нашими музыкантами во время концерта, то обратите внимание, что они могут даже не переглядываться, так как и без того знают, кто, когда и где в ансамбле сделает паузу, «сменит дыхание».
АД Важны ли вам человеческие качества внутри вашего коллектива?
ВК В первую очередь, повторюсь, мне важен профессионализм нашего ансамбля. Но нарабатывается он только тогда, когда есть сплоченность. Конечно, непросто практически постоянно быть вместе: у нас около ста концертов в год. Люди, и мы здесь не исключение, устают друг от друга. У всех свой характер. Я по возможности стараюсь учитывать особенности каждого музыканта. Но мне кажется, что у ребят все прекрасно получается еще и потому, что есть четкое понимание: тесное взаимодействие не должно переходить в тусовку. Тусовка — гибель любого коллектива. Один, два раза еще может получиться что‑то относительно «съедобное» под этим тусовочным «соусом», но дальше — ерунда, а не качество.
АД Московский ансамбль современной музыки — принципиально камерный коллектив?
ВК Не совсем. Но многое зависит от бюджетов. Наша основная поддержка — от Министерства культуры РФ: программа «Всероссийский музыкальный абонемент “Современная музыка”» действует уже много лет. МАСМ — активно гастролирующий коллектив, и нам также необходимо софинансирование принимающей стороны. Найти, скажем, региональной филармонии средства на оплату гостиницы для нашего базового состава — это одно, а разместить, к примеру, шестнадцать человек — совсем иное. Это также касается и дороги, и гонорарной части.
АД Давно хотел спросить вас о вещи, довольно сильно меня смущающей. Не злоупотребляет ли МАСМ собственными переложениями сочинений, рассчитанными на имеющийся инструментальный состав? Не разрушает ли это авторский замысел?
ВК Ну, во‑первых, далеко не все произведения мы подвергаем аранжировке, но некоторые действительно перекладываем на наш состав из чисто практических соображений. Возьмем, например, «Ноктюрн» Рославца — там же очень неудобный оригинальный состав: арфа, гобой, два альта, виолончель. Часто ли играют это нетривиальное сочинение? А в нашем переложении оно зазвучало вовсю. Или вот DSCH Денисова: искать тромбониста на шесть минут игры? Фортепианные опусы Леонида Половинкина, мне кажется, только выигрывают от ансамблевых транскрипций. МАСМ в этом плане наследует нововенцам. Вас же, наверное, не смущает поступок Веберна, переложившего на квинтет Камерную симфонию Шёнберга? Опережу, вероятно, ваш следующий вопрос: да, если есть возможность, мы контактируем с наследниками авторов, сочинениям которых нередко даем новую жизнь именно благодаря нашим аранжировкам. Ими у нас в основном занимается кларнетист Олег Танцов.
АД Может быть, несколько неожиданный или даже странный вопрос для директора МАСМ, и все же: как нужно продвигать современную академическую музыку, в том числе российскую?
ВК Я противница радикального продвижения чего бы то ни было, в том числе и современной музыки. Как правило, человек движется к ней постепенно, если у него в принципе возникает подобное желание и потребность. В нашем репертуаре есть музыка многих эпох, и часто, особенно в программах, рассчитанных на широкого слушателя, мы исполняем современные сочинения наряду с классикой прошлых столетий. Например, просветительский проект «Окно времени», в котором соединяются барокко и современность, с успехом идет во многих городах, и сейчас, осенью, мы его представим в популярном туристическом месте — Кафедральном соборе Калининграда. Или абонемент «100 партитур, которые я возьму на необитаемый остров», уже много лет с успехом идущий в Московской филармонии: в рамках каждого концерта смешивается музыка любых жанров, эпох и стилей. Мы таким образом выводим современную музыку из гетто, впускаем ее в общий контекст мировой музыкальной истории. Считаю это правильным. Тем более с таким высоким классом исполнительского уровня музыкантов МАСМ!
АД Женя, долгие годы «Студия новой музыки» была для меня «золотым» составом, на концерты которого я ходил специально, зачастую отбрасывая если не все остальное, то многое. Посчитал, что интересуюсь тем, что вы делаете, уже почти тридцать лет. Всегда был уверен: в любой из программ будет «топовый» результат. Сейчас я на это надеюсь. Чем вызвано то, что в ансамбле довольно часто возникают новые лица?
ЕИ Антон, ну, во‑первых, появляются они не так уж часто, как тебе кажется. Все‑таки костяк у нас более-менее один и тот же. Но какая‑то естественная смена лиц в самом деле не может не наблюдаться — все же мы существуем с 1993 года. Кто‑то организует свои оркестры или уходит в собственное камерное, сольное исполнительство. Кто‑то предпочел симфонический оркестр. Кого‑то увлекли другие коллективы. Но вот ты сказал о «золотом» составе, которого тебе теперь, с твоих слов, не хватает, а ведь он у нас остается. Не скажу — незыблемым, понемножечку люди меняются в силу разных причин, однако, например, Екатерина Фомицкая, Екатерина Маркова, Ольга Галочкина, Дмитрий Шаров, Андрей Никитин играют в «Студии» практически с самого ее начала.
Да, безусловно, мы делаем ставку и на молодых, и если тебе хочется определять нас как открытую лабораторию — не вижу противоречий с тем, чем наш ансамбль действительно занимается. Молодые тоже, в конце концов, должны учиться чему‑то новому, покорять вершины современной ансамблевой музыки, уж прости мне такие пафосные слова. В рамках Центра современной музыки, профильным коллективом которого является «Студия новой музыки», ведется активная образовательная деятельность: читаются лекции, устраиваются семинары, проводятся мастер-классы и многое другое. Периодически к нам, в «Студию», приходят студенты, им интересен этот новый для них опыт, и мы только за. Новые лица — это хорошо.
АД А что делать вашим давним поклонникам, которые, бывает, приходят на концерт, совершенно не зная, что их ждет?
ЕИ Ты имеешь в виду программу или качество исполнения?
АД Ну, например, не могу сказать, что вам сейчас однозначно удаются юбилейные концерты. Хотя сама их нынешняя форма прекрасна: я большой сторонник синтеза. Но в памяти — ваши выдающиеся, великие даже, монографические концерты некоторой уже давности. Скажем, «Плазма звука» — к восьмидесятилетию со дня рождения Хорациу Радулеску, сентябрь 2022 года. Могу привести и другие примеры не всегда соответствий «студийного» настоящего «студийному» прошлому (критика исключительно дружеская!), однако хочу все же вернуться к модели повседневной жизни ансамбля, в котором ты исполнительный директор. Как ее можно доопределить, эту модель? «Броуновское движение»? «Открытая лаборатория» уже звучала в нашей беседе.
ЕИ Все‑таки «броуновское» — своего рода синоним «беспорядочного», «хаотичного». Не назвала бы нашу деятельность хаотичной, хотя со стороны, возможно, она таковой и выглядит: состав то сужается, то расширяется… Поди пойми, что за модель (смеется).
АД Можешь описать свои ощущения, когда вам нужно исполнять заявленную в программе пьесу какого‑нибудь современного автора, композиция недокручена, это очевидно и тебе, и солистам ансамбля, а до концерта полчаса? Лаборатория лабораторией (снова я о вашей модели!), но концерт все же штука собранная, выверенная, безупречная в идеале по форме и наполнению.
ЕИ Ответственность композитора за «выводимое» им «в свет» никто не отменял. Согласна с тобой. Не станем путать такие вещи, как ты описал, с булезовской work in progress. Вместе с тем я считаю, что современному композитору, особенно молодому, всегда нужно дать «попробовать», какова его пьеса на сценический «вкус». Это полезно — для самого сочинителя.
АД О пользе для исполнителей и слушателей мы будем с тобой говорить?
ЕИ Как‑нибудь в другой раз.
АД Насколько, с твоей точки зрения, важен ансамблю современной музыки (если это все‑таки относительно большой состав) постоянный дирижер, определяющий лицо коллектива?
ЕИ Ты сейчас об Игоре Дронове, как я понимаю? Конечно, важен. Игорь Артурович — наше все. Но, во‑первых, он не может, да и не должен в одиночку нести на себе все очевидное множество наших программ. Ассистенты необходимы, как и в любом другом не вполне камерном коллективе. Во-вторых, молодым дирижерам, интересующимся новой музыкой, нужна практика, и «Студия» им здесь определенно в помощь. В-третьих, у каждого из дирижеров нашего ансамбля — своя репертуарная специфика. Игорь Дронов может в современной музыке фактически все, прекрасно чувствует форму, наши музыканты обожают с ним репетировать и выступать. Сергею Акимову, мне кажется, ближе (и действительно удается!) эффектная концертность — киномузыка Шнитке, к примеру. Андрей Серов, на мой слух, точен и тщателен в новейших сочинениях: скажем, «Олонхосут», монооперу Никифора Яковлева, в том числе расширенную ее версию, показанную на Дягилевском фестивале, он продирижировал просто замечательно.
АД Художественный руководитель ансамбля современной музыки — в чем, на твой взгляд, ключевое значение этой фигуры?
ЕИ В возможности дать музыкантам волшебный пинок (шутка). А если серьезно, ты прекрасно знаешь нашего (давай остановимся на нем?) художественного руководителя и уже не один год можешь самостоятельно оценить его значение не только для коллектива, который мы с тобой сейчас так подробно и даже критически обсудили, но и для современного искусства в целом.
