Поляризуя контрасты События

Поляризуя контрасты

В Московской консерватории прошла первая творческая резиденция Теодора Курентзиса

Мастер-класс для оперных дирижеров, лекции и дискуссия о Малере и его Пятой симфонии логично завершились концертным исполнением. В программе, сыгранной дважды, 1 и 3 октября в Большом зале консерватории, маэстро соединил культовую симфонию с новинкой современного автора Алексея Ретинского. «Анафора» написана им по заказу musicAeterna специально на такой же малеровский состав. Что из этого вышло – обсуждают критики.

Евгения Кривицкая,
главный редактор журнала «Музыкальная жизнь»

Сочинения Алексея Ретинского – уже не в первый раз в программах Теодора Курентзиса. Он, можно сказать, как Сергей Дягилев, открыл нашей публике этого талантливого композитора, сделал его модным, пригласил стать резидентом в Доме Радио и переехать из Австрии на ПМЖ в Петербург. И Ретинскому пока удается соответствовать дягилевской формуле «Удиви меня». «Анафора», как заявлено в буклете, написана для оркестра, по составу аналогичного Пятой симфонии Малера. Возможно, речь идет о количественном составе, но качественно, по инструментарию, он абсолютно индивидуален. Пила, водяные свистульки, чьи соловьиные рулады в конце превратились в неистовый птичий гомон, семантрон (деревянная доска, подвешенная на железной стойке) – все это только Малеру могло бы присниться. Анафора – это некое таинство, которое каждый сидящий в зале должен прочувствовать по-своему. Для кого-то это дыхание космоса, иному мог почудиться зов моря, шорохи в пустыне – звуковой материал давал богатую пищу для воображения. При этом внутри угадывался четкий каркас формы: несколько волн, кульминация, репризное возвращение начальной секции и заход на новый виток развития. Пьеса интересная и даже захватывающая своими перепадами динамики и тембров от еле слышных шорохов до дикого буйства тутти.

Антракт между «Анафорой» и Пятой Малера был необходим прежде всего с технической  стороны: требовалась перестановка стульев, ударных. Но вынужденная пауза не изгладила сильного впечатления от музыки Ретинского, который в каком-то смысле даже выиграл у Малера в цельности композиции и компактности реализации своих идей. Циклопическая постройка малеровской вселенной, движение из глубин кругов ада к божественному апофеозу дались непросто: образы наслаивались, эпизоды членились внутри, не желая складываться в единый пазл. Следуя идее поляризации контрастов, в первых двух частях Теодор Курентзис предельно обострил эмоции, доводя напряжение до градуса истерики либо переходя на еле слышимые, трогательные в своей обреченности пианиссимо. Непосвященная когорта слушателей, коих было немало, пыталась аплодировать после каждой части, искренне сопереживая усилиям дирижера и оркестрантов. Посвященная аудитория ожидала легендарного Adagietto, которое является в этой симфонии моментом истины. В звучании musicAeterna совсем не было слезливой сентиментальности и романтической чувственности: к этому моменту все слезы иссякли, страсти оказались пережитыми, и этот переход от земного к небесному совершался наощупь, как будто мир дробился на атомы и молекулы. И когда затем отзвучали триумфальные фанфары медных в финале, вспомнились строчки Бориса Пастернака: «Смерть можно будет побороть Усильем Воскресенья» – не об этом ли нам хотели сказать Малер и Курентзис?..

Марина Гайкович,
заведующая отделом «Культура» «Независимой газеты»

Новые пьесы для большого состава оркестра – а здесь он огромный, так как ориентирован на малеровскую Пятую (да еще и с дополнительными инструментами) – в нынешние времена явление редчайшее. Тем более что с точки зрения владения оркестром выполнена «Анафора», на мой взгляд, безупречно. В ткань пьесы хочется вслушиваться, погружаться в ее звуковую среду. Микротоны, «окутывающие» ламентозные интонации (условной) темы, мотива, (любопытно, что малая секунда становится здесь большим интервалом), создают среду ранимую, чувствительную: воздушности, ирреальности добавляет тембр вотерфона, свистулек и включение инструмента из группы струнно-щипковых (мандолины?). Постепенно, волнами, через возвращение к исходной точке развертывается повествование – или, точнее сказать, движение, ибо откровенного нарратива или программности здесь не чувствуется – пока, наконец, не наступит кульминация. Загудит низкая медь, затаенные слезы вырвутся наружу – и пантеистическая картина обернется Днем гнева, где «чириканье» tutti превратится в вопль, на фоне которого чеканно и страшно в идеальной акустике Большого зала консерватории будет звучать речитатив трех семантронов – подвешенных на опоры деревянных балок, по которым ударяют молотками.

Теодор Курентзис, Алексей Ретинский, артисты оркестра musicAeterna

Как пишет Алексей Ретинский, кроме соста­ва оркестра ничто с Пятой симфонией Мал­ера пьесу не связыва­ет. Но в интерпретац­ии Теодора Курентзи­са и musicAeterna в гигантском (не столько по объему стр­аниц, сколько по объ­ему чувств –  противоречивых, сбивающих друг друга, друг друга перебивающих) полотне малеровской симфонии так отчетлив был стык лирического и траурного, что все же эта общность проявилась. Возможно, на такое прочтение Пятой симфонии Мале­ра как раз и настраивала «Анафора» Рети­нского.

Юлия Чечикова,
заместитель главного редактора журнала «Музыкальная жизнь»

«Если вы слушаете любую из симфоний Густава Малера в концертном зале, а затем делаете то же самое в поле, под открытым небом, лежа в наушниках, то у вас возникают совершенно иные ощущения», – сказал как-то Курентзис. Тем самым он указал на то, что относится к процессу прослушивания музыки как к чему-то интимному. Трудно с ним не согласиться. Существует музыка, которой не хочется ни с кем делиться просто потому, что малейший внешний раздражитель способен вырвать тебя из состояния ее восприятия. Симфонии Малера – тот случай, когда от слушателя требуется предельная концентрация, открытость, абсолютная вовлеченность. Раньше организаторы концертов Курентзиса прибегали к радикальным мерам, отбирая гаджеты у публики. Кто-то находил подобные действия вопиющими, но если вспомнить примеры из истории, то сам Малер на посту руководителя Венской оперы боролся за дисциплину в зале. В этот раз посетителей БЗК никто не принуждал расставаться на время концерта с мобильниками, и, вероятно, напрасно: гаджеты то и дело норовили выпасть из рук и дополнить выбранные дирижером партитуры неуместными звуковыми эффектами.

Программу концерта в том виде, в котором она была заявлена – оптимистичная Пятая симфония Малера и «Анафора» композитора-резидента санкт-петербургского Дома Радио Алексея Ретинского, – можно было бы исполнять без перерыва единым блоком, однако Курентзис решил развести сочинения по двум отделениям, и в этом видится стремление избежать ложных оценок: новая оркестровая пьеса Ретинского – не современный пролог к симфонии Малера, а самостоятельное композиторское высказывание, правда, вдохновленное малеровским наследием. Двадцатиминутная «Анафора» написана для состава оркестра, идентичного малеровской Пятой, с той поправкой, что в него введены такие специфические инструменты, как, к примеру, деревянная доска – ручной семантрон (на христианском Востоке удары в него призывают к богослужению).

Возможно, Ретинский не из тех бунтарей, которые стремятся разрушить систему и противопоставить ей некую безумную идею, но тем не менее он хорошо знает сильные стороны своей композиторской техники, что позволяет ему работать со сложной драматургией музыкально-психологических образов, сплетенных в единую фактурную нить. Философская составляющая для него важна не меньше, чем использование ярких звуковых метафор – будь то продолжительное соло на трех семантронах или имитирующие птичьи голоса глиняные свистульки, словно взрывающие оркестр изнутри.

После паузы музыканты musicAeterna вернулись на сцену, чтобы исполнить самую популярную партитуру Малера – Пятую симфонию. Обращаясь к ней, Курентзис, конечно, учитывает общее настроение последовавшего за Пятой опуса: пессимистичная, предвосхищающая катастрофы XX века Шестая, с ее яростно ожесточенной борьбой, жестко артикулированным ритмом в начале и шокирующей, невыносимо реалистичной трагической развязкой, – как стремительный полет в бездну. В Пятой тоже есть противоборство, ложные победы, обманутые надежды и горькие разочарования – тоже очень подходящий темпераменту Курентзиса материал, но финал ее устремлен к безудержной радости. Бетховенскую идею движения от тьмы к свету Курентзис в Пятой Малера подвергает сомнению: перманентно ли счастье, которого достиг герой? Следуя по прочерченной Малером траектории от скорби к триумфу, дирижер любуется красотой меланхолического чувства, подлинным выражением которого становится Adagietto. Вместо экспрессивности, обнаженной страсти здесь – исповедальность, вместо намеренных преувеличений – игра sotto voce. Если это и признание в любви, то полушепотом, за несколько мгновений до рассвета. Курентзис предпочел не экспериментировать с темпом этой части, а выбрал оптимальный вариант, наиболее подходящий для песни без слов, которой, по сути, и является Адажиетто. Курентзис сам занимался пением, и этот бесценный опыт помогает ему в работе с подобным материалом.

Теодор Курентзис, Алексей Ретинский, артисты оркестра musicAeterna

Недоброжелатели Курентзиса любят рассуждать о том, что он способен вывернуть наизнанку любое сочинение. На самом деле, парадокс в том, что даже когда он идет более традиционным путем, чем от него ожидают, эффект от исполнения не меняется – оно захватывает и держит в напряжении до того момента, когда маэстро опустит руку и разрешит раздаться аплодисментам.

Ольга Русанова,
музыкальный обозреватель «Радио России»

Теодор Курентзис каждый раз чем-нибудь да удивит. В этот приезд в Москву – новой придумкой: «резиденцией» – большими гастролями с нетривиальной афишей: мастер-классы, дискуссии, кинопросмотр… И все же главный манок для публики – концерты с участием самого маэстро. Малер vs Ретинский – интересное сопоставление: Малера Курентзис любит и играет много, Алексея Ретинского тоже: с 2020 года Алексей – резидент-композитор musicAeterna, и лично мне (как и многим другим) именно Теодор открыл его имя.

Непостижимым образом начали не в хронологическом порядке, а, наоборот, с Ретинского. По сравнению с громадной (час десять, если не больше) симфонией, «Анафора» – куда более лаконичное сочинение, укладывающееся в полчаса, но с «малеровским» оркестровым размахом и даже добавленными инструментами вроде свистулек (их более ста – свистят все музыканты оркестра) и семантронов (больших досок, которые используются в монастырях и церквях Греции и Румынии как колокола, зазывающие паству). Я сидела и думала о том, что сегодня редко композиторы, особенно молодые, пишут для большого оркестра, куда охотнее и чаще работают с камерными составами. А «Анафора» – словно разбушевавшаяся звуковая стихия, переливающаяся яркими красками. Слушать безумно интересно. Тот случай, когда захотелось немедленно, прямо в антракте, найти и «допросить» автора. На вопрос, как он мыслил «диалог» с Пятой симфонией, Алексей честно ответил: «Никак. Лучшее, что тут можно сделать, – максимально абстрагироваться от такого соседства. Потому что это как скульптору заказать работу, которая будет стоять рядом со скульптурой Микеланджело». Действительно, «Анафора» ни тематически, ни структурно, ни идеологически не перекликается с Малером, но сама мощь оркестровой ткани, конечно, напоминает о предшественнике.

Мировая премьера Ретинского, на мой взгляд, «перетянула одеяло на себя» и оказалась кульминацией концерта. В этом контексте знакомый до боли хрестоматийный Малер, темпераментно исполненный во втором отделении, показался длинным послесловием к «Анафоре». Вот если бы переставить произведения местами, драматургия получилась бы более логичной, как мне кажется. Но и в этом случае смысловым акцентом стала бы «Анафора». Ключ к ее разгадке композитор определил так: «Меня давно интересует, как оркестр “распирает” изнутри, и он выходит в некое неконвенциональное пространство. Уже ничто не контролируемо, “поезд сходит с рельсов”. Это первое такое мое сочинение». И, дай бог, не последнее.

Сила эмоций и блеск интеллекта События

Сила эмоций и блеск интеллекта

В Екатеринбурге в шестой раз прошел Симфофорум

Барток заговорил на языке джаза События

Барток заговорил на языке джаза

14 октября в Петербургской капелле выступил венгерский биг-бэнд с аранжировкой музыки Белы Бартока

Опера, которой не было События

Опера, которой не было

На фестивале «DSCH. Шостакович. XX век» прошла самарская премьера оперы «Игроки»

Не волнуйтесь, все хорошо События

Не волнуйтесь, все хорошо

В лондонском Ковент-Гардене Клаус Гут поставил «Енуфу» Яначека. Но это не главное