Посвящение вагнеровским тенорам (окончание) Внеклассное чтение

Посвящение вагнеровским тенорам (окончание)

ЭНДРИК ВОТТРИХ

В поиске сравнений для музыки Вагнера чаще всего останавливаются на религии и наркотиках. Если честно, я никогда не испытывал подобного фанатизма и, впервые попав в Байройт, в интервью о «моем» Вагнере позволил себе «кощунство», заявив, что в операх Мастера я являюсь горячим почитателем… оркестровых, безвокальных эпизодов (на что, как и следовало ожидать, понимания не встретил!). Тем не менее, если ты в течение нескольких лет на летние месяцы получаешь «прописку» в атмосфере повального психоза и становишься счастливым обладателем бесплатных билетов на все генеральные репетиции, то начинаешь посещать театр на Зеленом холме даже с удовольствием. Слабак покоряется судьбе, но мужественного пианиста-­аккомпаниатора «голыми руками не возьмешь», вот и пытается он в темном зале, трезвый в компании алкоголиков, с толком использовать «божественные длинноты».

В то лето 2005 года я поставил себе целью найти, наконец, среди вагнеровских теноров исполнителя для давно задуманного проекта — компакт-­диска «Лист. Песни для тенора». Не подумайте, что каждый из «дальнобойных» Зигфридов и Зигмундов годится для этого. Чтобы петь Листа, дóлжно обладать не только крупным голосом, способным противостоять рокоту фортепианных «виртуозностей», но и умением «возвыситься» в звучании до небесных pianissimi, зафиксированных в нотах несчетным количеством букв «р». К тому же, если ты хочешь представить на диске Листа-полиглота, нужно быть готовым петь по-немецки, по-итальянски, по-французски, по-венгерски, по-русски… Комплекс трудный и редкий. Да и мой брат-концертмейстер неохотно берется за Листа в Lied: песни технически не менее сложны, чем сольные фортепианные опусы.

Среди целого букета вагнеровских «первачей» мне приглянулся в то лето молодой Эндрик Воттрих, исполнитель партии Рулевого в «Летучем голландце». Он выделялся среди коллег по сцене удивительной логикой вокальной фразы, продуманной, ясной дикцией и верностью вагнеровской динамике. Он не «тужился», чтобы быть замеченным, и в своем «актерстве» не переигрывал.

Познакомились мы чуть позже, когда фестиваль «набрал туры». Байройтские артисты проводят много времени в артистическом ресторане — там их «не достают», ибо в запрещении входа для посторонних исключений не делается. К тому времени меня уже посвятили в нюансы приватной жизни Воттриха. Нельзя было не заметить, что он постоянно находился рядом с Катариной Вагнер, дочерью «правящего монарха» Вольфганга Вагнера. Стройная блондинка (ни дать ни взять олицетворение богини немецкой мифологии) и Эндрик, «накачанный» бодибилдер, прекрасно смотрелись рядом.

При моем философском отношении как к плохой, так и к хорошей критике, меня удивило, что все газеты в один голос ругали певца. О причине этого я сразу спросил его. Ответ длился добрый час, пока подошедшая Катарина не отвела от меня разговорчивого тенора. Надо отдать должное, его представление о мире отличалось определенной целостностью. Продажность, коррупция, непорядочность — с ними он мириться не хотел и объявил вой­ну, как я понял, всем и вся. До этой встречи мне казалось, что донкихотство осталось в далеком прошлом. Ан нет: рыцарь без страха и упрека XXI века проповедовал мне свои воззрения. Начиная говорить о своей боли, Эндрик увлекался и терял представление о разумности. Вот и росло число им обиженных в геометрической прогрессии.

Наш разговор происходил за обедом, и я, известный обжора, с удивлением наблюдал, как певец запихивает в рот еду и глотает ее, совершенно не понимая, чтó он ест. Совместить кулинарное наслаждение с беседой было ему не дано.

Эндрик, выглядевший как Шварценеггер, ставший певцом, рассказал, что в молодости он был худым и тщедушным, что постоянно откладывало отпечаток на его самоощущении в окружающем мире. Упорный труд «через боль» в жиме позволил ему достичь желаемого: все стали воспринимать его «серьезно». Это самосовершенствование продолжалось бесконечно, и, приехав с выступлениями в Лондон, Париж или Милан, он сразу выискивал фитнес-­студию для поддержания своей физической формы.

В день нашей первой встречи Эндрик был наречен мною «Weltverbesserer» («улучшатель мира»), с тех пор иначе я к нему не обращался. Одна из типичных для певца историй: в течение двух сезонов Воттрих был Флорестаном номер один в лондонском Ковент-­Гардене. На третий год его пригласили на встречу с местными Ротари. В тот вечер члены клуба — лондонские банкиры, предприниматели, финансовые магнаты — важнейшие спонсоры Королевского театра, хотели услышать от певца последние сплетни оперного мира. Но не тут-то было: Эндрик прочитал им лекцию об их коррумпированности, об обирательстве масс, сговоре против демократии. Все оторопели… Этот сезон стал для певца последним в Ковент-­Гардене — больше для его приглашения денег не давали.

Весь оперный мир с интересом наблюдал, что еще «выкинет» наш Дон ­Кихот. На презентации «Парсифаля» он, исполнитель главной роли, публично охарактеризовал режиссера Шлингензифа как «бесталанного фашиста» и т. п. Скандал сопутствовал всему периоду от начала постановки до последнего спектакля. Пресса, всегда охочая до «жареного», накаляла страсти. Если честно, лишь позже я понял, почему Вольфганг Вагнер допускает все это. Формально отстранясь, хитрый лис постоянно подливал масла в огонь. Он чувствовал свою старость и немощь и осознавал, что любой скандал для умирающего Байройта лучше вежливого молчаливого одобрения, а разъяренные «бу» наэлектризованной публики лучше «позевывающего» партера. Вместе с ним уходил в могилу старый Байройт, и он готовился передать бразды правления своей малоталантливой дочери. Но тогда я лишь начинал «входить в тему» и не знал подспудные механизмы.

Я спросил Эндрика, откуда у него такой музыкантский уровень. Оказалось, что он параллельно с пением занимался и игрой на скрипке, что, конечно, отложило свой отпечаток. Певец был прекрасно образован и начитан (для исполнения немецкой Lied интеллектуальность мироощущения и литературная образованность важнее вульгарной музыкальности!). Как никто другой, Эндрик подходил для реализации моего листовского проекта, и я тут же предложил певцу свою фортепианную руку и сердце. «Приноси ноты», — ответил Эндрик, и тем летом началась наша практически ежедневная работа над проектом.

Бывают певцы, с которыми ты встречаешься на одну программу. Но с Эндриком случилось иное: «всерьез» мы занялись и Шуманом, и Шубертом, и Вебером. На все мои предложения Эндрик не раздумывая с радостью соглашался.

«Фиделио» в Софийской опере

Есть певцы, вокальная карьера которых протекает по принципу «от добра добра не ищут». Они на всю творческую жизнь остаются верны техническому наследию, полученному от своего учителя. И если это разумно «скроено» на них, они становятся счастливыми и удачливыми людьми. Но есть и пытливые (немножко сумасшедшие), которые с усердием алхимиков пытаются открыть секреты самоусовершенствования. Что интересно, по большей части, удача им не сопутствует. К таким относился и Эндрик. К примеру, он с гордостью сообщал мне, что если он выпятит левую часть груди и приподнимет правое плечо, тогда он одним махом взлетит на следующую ступень вокального мастерства. Назавтра плечи и грудь уступали место спине и лицу. Всё бы ничего, но будучи вокальным профессором в Высшей школе музыки в Вюрцбурге, он продолжал проводить свои эксперименты и на своих студентах. Не стану описывать его педагогические успехи или неудачи, но поводов для критики он давал немало. При этом, всё это перемешивалось с разного рода мистическими прорицаниями, снами и предчувствиями. Цыганка предсказала молодому Эндрику всё, что ожидает его в жизни, и то, что с ним происходило, он постоянно сверял с предначертанным. Я позволял себе подшучивать над своим близким другом по этому поводу, но он не обижался.

Отдельно хочется сказать о его отношениях с Катариной Вагнер. Это была удивительная любовь! Катарина вошла в его мир и стала вершиной жизненных надежд, единственной, желанной. Ее появление было еще одним доказательством в оккультном представлении Эндрика о связи реального и потустороннего. «Цыганка нагадала встречу с черной женщиной», — многократно повторял мой друг (хотя большой внешней черноты в блондинке Катарине я не наблюдал, зато в характере — сполна). Но я объяснял эту «черноту» не действием потусторонних сил, а вполне реальной, земной глупостью.

Еще с молодых лет Эндрик осознавал свою миссию в служении музыке Вагнера. Он уже предвкушал, что они с Катариной превратят Зеленый холм в Олимп, благо Бог послал ее для совершения предначертанного деяния. Полагаю, умственная ограниченность его подруги была Эндрику в каком-то смысле на пользу. Она слушала его проповеди и играла с ним в творческое партнерство. Меня восхищал ее животный инстинкт самосохранения: после смерти отца, став руководительницей фестиваля, она сразу взяла в свою «лодку» Кристиана Тилемана, безусловно, самого значительного вагнеровского дирижера того времени. Но Тилеман тут же начал борьбу за расширение своих прав и положения, за что и был хладнокровно «поставлен» на место.

В задачи статьи не входит описание оглушительных неудач режиссерской карьеры Катарины Вагнер. Но Эндрик свято верил, что успехи — впереди. Я был честен: близко подружившись с Эндриком, я неустанно говорил, что семья Вагнеров использует его, и, сполна получив все необходимое, Катарина «выбросит» его как фантик от съеденной конфетки. Но любовная слепота — серьезное, порой неизлечимое заболевание. К сожалению, мое предсказание сбылось, но до этого я стал предметом активной ненависти Катарины: делить Эндрика она не хотела ни с кем.

Полагаю, пришло время сказать и о творческих достижениях и победах моего друга — в историю Байройта одними скандалами не вой­дешь! За свою «фестивальную» карьеру он пел там в «Летучем голландце», в «Тристане и Изольде», в «Нюрнбергских мейстерзингерах», в «Зигфриде». С 1993 по 1999 год Эндрик был ангажирован Баренбоймом в Государственной опере Unter den Linden, большим успехом стали его «Дон Карлос» в Бонне, «Отелло» с Зубином Метой в Вене, «Тангейзер» в миланском Scala…

Работа над проектом диска успешно продвигалась. Фирма-издатель была найдена, и мы, сначала в Байройте, а потом и в Берлине, продолжали работать. Я был счастлив: о лучшем солисте, музыкальном партнере, ответственном и самостоятельном, я и мечтать не мог. Наши бои (в кооперации с Эндриком против вокальных, фортепианных и художественных сложностей Листа, а Катарины — против меня) протекали с неослабевающей силой.

Апрель 2017 года обещал быть для нас с Эндриком успешным. После хорошего приема листовского диска у слушателей и (неожиданно) у критики фирма звукозаписи VMS предложила нам «увековечить» и Schwanengesang Шуберта.

У меня всегда складывалось ощущение, что большинство исполнителей переносят главный драматургический «удар» на вторую половину цикла, на песни, написанные на стихи Гейне. Но мы с Эндриком, будучи большими почитателями Рельштаба, автора текстов первой половины цикла, поставили целью уже с первых песен «взять быка за рога»: мой солист, как никто другой, был языково пластичен и проникновенен, что является непременным условием для убедительной интерпретации.

Довольный тем, как идет подготовка к записи, я пригласил на репетицию 17 апреля нескольких своих студентов — послушать большого певца в работе никому не вредно. Воттрих был до болезненности пунктуален, и за минуту до начала все мы замерли в ожидании его появления. Секундная стрелка добежала до двенадцати, затем сделала еще несколько оборотов — Эндрика не было. Я взялся за телефон. Долго никто не подходил, наконец, трубку сняли. «Эндрик, ты забыл, что у нас сегодня репетиция?!» «Эндрик не придет, он умер», — ответил незнакомый голос. Прошло уже много лет, но я до сих пор, вспоминая этот момент, ощущаю холодок, пробежавший по моему телу. «Вы шутите?!» — закричал я. — «Нет, я серьезно!» Незнакомец представился: «Я друг Эндрика и на несколько дней приехал к нему погостить. Он к Вам собирался и прилег у телевизора, чтобы скоротать время. Я находился в соседней комнате. Когда я к нему зашел, он уже не дышал. Скорая помощь ничего сделать не смогла. Сердце. Он очень ждал сегодняшнюю репетицию…»

В тот день я потерял не только замечательного певца-­партнера, но и близкого друга, с которым меня связывало жизненное и сценическое взаимопонимание. Ушел умный, странный, сильный, но и слабый человек. Предсказание его ранней смерти сбылось: Эндрику было 52 года.

Мне всегда казалось, шубертовскую «На чужбине» из «Лебединой песни» он пел о себе:

Горе блуждающим, дом покидающим!

Тем, кто скитается, в мире теряется,

Братьев покинувший, близких отринувший,

Горе сердцам таким, счастья не будет им.

(Л. Рельштаб, пер. С. Заяицкого)

Берлинский салон Внеклассное чтение

Берлинский салон

Эссе Семена Скигина об одном закрытом клубе

Чувство Родины Внеклассное чтение

Чувство Родины

Групповой портрет в рамке воспоминаний Внеклассное чтение

Групповой портрет в рамке воспоминаний

О преподавателях кафедры фортепиано Ленинградской государственной консерватории имени Н. А. Римского-Корсакова

Сколько было зайцев? Внеклассное чтение

Сколько было зайцев?

«Князь Игорь» Бородина как медицинская концепция