События
Буквально за полмесяца до премьеры автор эпатировал публику перформансом на концерте «Очень страшная музыка» в петербургском Доме композиторов. Исполняя свою фортепианную вещь, он неожиданно в коде почти «сыграл в ящик»: упал и прикинулся безжизненным, чем и правда озаботил присутствующих. Шутку оценили далеко не все, но свое реноме приверженца авангарда, многолетнего худрука фестиваля новой музыки «Звуковые пути», композитор отчасти поддержал.
Неожиданно в Малом зале филармонии мы услышали другого Радвиловича. Выбрав в качестве литературного источника своей оперы роман в письмах Вениамина Каверина 1970-х годов «Перед зеркалом», он и в стилистике решил пользоваться ретро-средствами. «Избранные письма» отчетливо напоминали то, что было пройдено музыкой в XX веке. В памяти возникали то камерные оперы «Человеческий голос» Пуленка и «Телефон» Менотти, то «Бедная Лиза» Десятникова… Эпатировала же на этот раз сама филармония, сделав премьеру сочинения урезанной (давали только первый акт). На вопрос, почему именно так, худрук Малого зала Ирина Смукул заявила, что это было предложение автора (неужели филармония не могла настоять на полном исполнении?). Радвилович же, в свою очередь, пояснил, что опера не помещалась в филармонический формат, вечер с одним антрактом, поэтому он решился на купюру (вопросом, хорошо ли это для сочинения, а тем паче для публики, кажется, никто не задавался). В итоге осталось непонятным, когда же мы услышим окончание «Избранных писем» (и услышим ли вообще) – а это, как удалось узнать, еще акт продолжительностью около часа (!).
Оперной адаптации подвергнулся большой, 350-страничный, роман. Радвилович не только сочинил музыку, но и выступил либреттистом. Текст Каверина оригинален тем, что история необычной, с малым количеством встреч любви Лизы Тураевой рассказывается от первого и единственного (!) лица в ее многочисленных письмах Косте – с момента их знакомства в юношеском возрасте и на протяжении двух десятилетий, когда герои уже повзрослели. Любовная история начинается в дореволюционной России, захватывая последующие критические события – Первую мировую войну и крах империи, отразившиеся на судьбах только вступающих в жизнь Лизы и Кости. Тем не менее Радвилович решил отказаться от монооперы. У него есть не только пара – Лиза и Костя, но и оттеняющий их персонаж – друг Кости Николай. Круг лиц дополнен Рассказчиком (партия без пения, но с актерскими задачами), который связывает сцены своим комментирующим словом.
Композитор назвал свою оперу музыкальной драмой. Однако драматический элемент оказался выявлен на удивление слабо. Так, Лиза и Костя уже в конце первой картины приходят к прекраснодушному признанию «я люблю вас», тогда как в романе Каверина это признание отодвинуто максимально, когда, наконец, и для Кости открывается сила его чувства, которое он игнорировал, принося в жертву работе. Также почти нет соперничества мужчин (Николаю, о чем вскользь упомянуто в романе, тоже нравится Лиза), которое могло бы обострить чувственные страницы оперы. На удивление, нивелируются и потенциально сильные с точки зрения проявления чувств ситуации. Так, Лиза, получив ответное письмо от Кости, возмущенная его холодностью, решает порвать с ним. Но не проходит и мгновения, как следующая сцена начинается с очередного письма: «Милый Костя…» Здесь бы Рассказчику место развернуться, прояснить для зрителей конфликт, но он безмолвствует.
У Радвиловича персонажи представлены в монологах, спокойно-лирических по большей части и делающих героев несколько одинаковыми. Тем не менее, Лиза, вокально и актерски прекрасно переданная Полиной Лаптевой, в опере получила самую яркую и пластичную характеристику. Певица уже второй раз участвует в постановках опер Радвиловича (ранее – в спектакле «Такая жизнь» по Даниилу Хармсу), вероятно, что партия писалась именно на нее. Образ Лизы раскрывается постепенно, меняясь: уже во второй картине лирика уступает место экспрессии (и это один из красивейших номеров оперы с богатым оркестровым звучанием), партия наполняется распевами и крайними нотами. Аналогичных красок для ее возлюбленного Кости композитор просто не нашел. И более того, практически лишил его соло во второй картине, неожиданно выдвинув на первый план Николая. Такая странная ситуация подкрепилась и тем, что исполнители мужских партий были явно в разных «весовых» категориях. Косте в передаче Ивана Пономарева не хватало ни силы голоса (порой оркестр заглушал его), ни характерности амплуа тенора (можно было подумать, что если герой – профессор математики, то он непременно должен быть суховатым в чувствах!). Напротив, Николай в исполнении Бориса Петрова подкупил богатым звучанием баритона и сценичностью, образовав с героиней более гармоничный партнерский ансамбль.
Тем интереснее, что более инициативным «участником» оперы стал небольшой оркестр, фактически ансамбль, звучавший со всем полнокровием симфонического (играли артисты АСО филармонии с дирижером Федором Леднёвым во главе). Коллектив компенсировал некоторую безликость вокальных партий щедростью красок, выразительными соло деревянных духовых, отчетливыми репликами ударных, окутывающим звучанием вибрафона. В коротких соло оркестра воссоздавался колорит той эпохи — через аллюзии на танцевальную и оперную музыку. Были и чисто экспрессивные моменты, передающие начало военного времени: вторая картина открылась тревожными ударами большого барабана, под которые выходил оркестр, и энергичным эпизодом с изображением движения поезда. Полусценическая версия оперы (режиссер — Дмитрий Камалетдинов), на наш взгляд, оказалась едва ли не идеальной для ее воплощения. Небольшой реквизит (стол с книгами, чемоданы в углу), стилизованные костюмы дополнялись удачно найденными мизансценами. Рассказчик становился то почтовым, то официантом, обслуживающим Лизу и Костю в кафе. В какой‐то момент играли роли и оркестранты, изображая родственников Кости в сцене «Смотрины». Лишь показалось, что чтец Сергей Чепурко был не столь свободен в материале (небольшие фрагменты текста он читал по бумаге, временами неуверенно), что, вероятно, объяснимо внезапной заменой в спектакле (эту роль, судя по анонсу, должен был исполнять сам режиссер).
Подытоживая, мы можем сделать только гипотетические выводы. Вторая половина спектакля продемонстрировала больший нерв, возможно, что и неисполненная часть таит в себе новый виток эмоциональности, столь необходимый, если автор заявляет о «музыкальной драме». Получит ли Костя более выразительную характеристику? Какими красками Радвилович «нарисует» Стамбул и Париж, где Лиза находит пристанище, спасаясь от войны? Наконец, каков будет финал: пойдет ли композитор вслед за романистом, который оставил героям призрачный шанс на встречу, или перепишет концовку по-своему? Однако чем‐то важным отзывается и нынешнее окончание — нотой неопределенности и бессилия влюбленных, прерыванием переписки, гнетущей атмосферой войны… и тем, что остается уже «за кадром», когда Косте вручают письмо с зарубежной маркой.
