События
Благодаря «конфетной» музыке Чайковского «Щелкунчик» с давних пор стал ярким символом новогодних праздников. Медийная раскрутка и вовсе породила вокруг него нездоровое волнение. Волшебство, подарки, фейерверки, вальсы и, конечно, сладости. Стоит зазвучать Вальсу снежинок – и вот оно, праздничное настроение: Новый год на носу. Вероятно, в качестве реакции на ажиотаж руководство театра «Новая Опера» решило радикально пересмотреть устоявшуюся интерпретацию.
Премьера балета «Щелкунчик. Несказка» состоялась в феврале и моментально завоевала сердца зрителей. Повторные представления прошли в мае – при полном аншлаге. И это особенно показательно: столичный зритель, только что переживший затянувшуюся зиму, казалось бы, должен был устать от «снежной» эстетики в любом виде и качестве. Но даже это не стало препятствием – публика с радостью приняла балетную новинку.
И чем же собрались удивлять постановщики после сурового приюта для сирот и Щелкунчика-робота в версии Мэтью Борна или сюрреалистического кошмара Кирилла Симонова, где главного героя истязают мыши? На этот раз либреттист Татьяна Белова и хореограф Павел Глухов превратили новогоднюю историю в военную драму. Действие перенесено в 1914 год – в декорации Первой мировой, а вспоминают его в 1938-м. И страдают главные герои не от нападок мышей, а от посттравматического стрессового расстройства. «Жутковатый романтизм» сказок Гофмана при просмотре не приходит на ум, о волшебстве можно забыть. От «Щелкунчика» осталась лишь великая музыка Чайковского, да образ героя, который окончательно и не по-сказочному превращен в солдата. При таком раскладе остается уповать разве что на вечные ценности, традиционно декларируемые в театре, – романтическую веру во всепобеждающую силу любви.
Спектакль представляет собой ретроспективу жизни, путешествие по осколкам памяти Натаниэля-старшего: беззаботная юность, гулянки на площади, ухаживание за возлюбленной, ужасы войны, убитые на поле боя друзья, возвращение к привычной жизни. Роль Натаниэля – едва угадываемого Щелкунчика и возлюбленного Клары – раздваивается. На сцене сменяют друг друга юная (Андрей Лега) и взрослая (Максим Исаков) ипостаси героя. Над старшим из них нависает тень былого Дроссельмейера: вслед за Рудольфом Нуреевым постановщики объединяют мастера-часовщика и постаревшего Натаниэля в одной роли.
Сценография Ларисы Ломакиной стала самым выигрышным элементом спектакля. Художнице удалось изобразить на сцене буквально всё – и одновременно ничего конкретного, оставляя место ощущению то ли сна, то ли яви, то ли воспоминания. Эффект затерянности достигается во многом благодаря полупрозрачной тюлевой ширме, за которой разместился оркестр. Музыканты выбрались из ямы, и это решение оказалось не просто спецэффектом. По замыслу постановщиков, оркестр, отделенный от танцовщиков дымкой занавеса, символизирует «первоначало мира», звучит из потусторонней дали как призрачное воспоминание.
Выстроенное Ломакиной пространство напоминает старую фотографию: задник с черно-белым силуэтом готического собора, тусклый свет из окон, шкафы-витрины с игрушечными щелкунчиками. Полотно движется вверх-вниз, выступая «временны́м водоразделом» между настоящим и прошлым. Даже пресловутую новогоднюю эстетику сценограф обыграла на свой лад: огромная ель во весь рост эпично рухнула к концу первого действия. Никакого праздника!
Хореография Павла Глухова насыщена до предела: тут и элементы акробатики, и множественные поддержки… В массовых сценах, когда кордебалет действует синхронно, рисунок выглядит завораживающе – тела движутся словно единый механизм. Однако при переходе к танцевальной полифонии, где несколько групп исполняют разные движения одновременно, сцена превращается в хаос. Возникает «каша», в которой зритель теряет фокус: непонятно, куда смотреть и за чьей пластикой следить. А ведь танец – это искусство не только движения, но и паузы!
За обилием сложных поддержек и трюков теряется главное – красота движущегося человеческого тела. Сама по себе хореография оказывается мелкой и простой: жест только намечен, а движение скорее обозначается, чем разворачивается в пространстве. В этом потоке моторной активности пластика танцовщиков остается нераскрытой. Особенно это касается главной пары. Лексика героев в общих сценах праздника попросту «тонет» в толпе. Их дуэт не выделяется из кордебалета. Вместо того чтобы быть в центре внимания, главные герои растворяются в массовке.
Один из самых сильных моментов постановки – Вальс снежинок, он же танец умерших солдат. Груда полуобнаженных тел кружится в вихре, то рассыпаясь, то сбиваясь в тесную кучу. Сначала это читается как оргия, но через мгновение перед глазами возникает «Апофеоз войны» Верещагина. Одновременно омерзительное и завораживающее действо.
Костюмы Светланы Тегин изящны, разнообразны по фактуре и тканям, сшиты по моде XIX века, но не всегда практичны для хореографии Глухова. В первом акте женщины одеты в темно-коричневые приталенные полушубки и длинные юбки с разрезами. Однако во время сложных поддержек юбки задираются, открывая виды, которые вряд ли входили в задумку художницы.
Особая роль в спектакле принадлежит дирижеру Антону Торбееву. Располагаясь спиной к танцорам (что само по себе почти немыслимо в балете!), он их удивительно чутко чувствует. При всей хореографической насыщенности танцовщикам, что называется, дышалось легко. Маэстро признался, что исполняет «Щелкунчика» в оригинальных темпах, отчего некоторые номера звучат непривычно – но именно так, как когда-то было задумано Чайковским. Аутентично! И пусть разместившийся в глубине сцены оркестр пришлось усиливать – музыканты «Новой Оперы» звучали сочно, объемно, красочно. Петр Ильич, осмелюсь предположить, остался бы доволен таким прочтением.
Спектакль получился неожиданным, перенасыщенным военной тематикой: снежный вальс умирающих солдат, Вальс цветов с солдатами, Танец Феи Драже как исцеление от ПТСР – все это создает плотный, почти давящий нарратив. Постановка оставляет послевкусие мрачной тревожности, даже несмотря на хеппи-энд. Этот «Щелкунчик» не имеет ничего общего ни со сказкой, ни с чудом. Ажиотажного спроса, как на новогодние «Щелкунчики» в других больших театрах столицы, не предвидится. Но это не отменяет того факта, что свой аншлаг (как показали майские показы) у спектакля есть – просто аудитория у него не безграничная. В этом и его сила: он не для всех. Это спектакль-предчувствие. Предчувствие чуда. Предчувствие чего-то прекрасного, что еще не случилось, но уже виднеется за горизонтом и обязательно произойдет.
